– Нормально. Мне даже интересно, – сказал Данила, уверенный, что история эта имеет отчаянно бытовой характер, без сюжетного разрешения.
– И она протягивала всем пухленькие ладошки и просила понюхать, и они действительно пахли каким-то слабокислым запахом навоза, и она постоянно у всех спрашивала, где же она могла в это добро вляпаться…
Пока Артем, именно Артем, не догадался, что она просто помыла руки этим самым индийским мылом "Махарани", потому что у нас в ванной комнате тоже всегда точно так же пахло. – Потом она немного помолчала, улыбнулась в пустоту. – Артем всегда был таким наблюдательным и умным мальчиком…
– Он что, про нас… догадывается? – Данила по-своему истолковал последнюю фразу Лидии Альбертовны и от волнения начал комкать салфетку.
Выдавить из себя подобный вопрос значило наполовину признаться в серьезности намерений. Вот голос его и дрогнул. Хотя на самом деле ничего особенного у них с Лидией Альбертовной и не было, просто несколько будто бы случайных встреч – каток, прогулка по магазинам, какой уж тут криминал?!
– Конечно же, нет, – тоном старой учительницы английского языка сказала Лидия Альбертовна и закусила нежелательные ассоциации кусочком жареного цыпленка, впрочем, только лишь отдаленно напоминавшего натуральное мясо.
Непохожесть продуктов на свои естественные прообразы поразила ее, наверное, более всего остального. Точно еда здесь стеснялась собственного происхождения, рядилась в странные, оторванные от реального мира упаковки, пытаясь убедить едоков, что они едят нечто особенное.
– У меня тоже сейчас возникло воспоминание о нашей юности убогой, – продолжил тему Данила, которому хотелось поскорее забыть колосящийся в душе страх разоблачения (но, черт возьми, какого?!). – В школе мы все ели лыжную мазь. Разного цвета в брусочках, напоминавших пластилин. Знаешь, о чем я?
– Да-да, кажется, вспоминаю…
– Мы таскали ее на уроках физкультуры… Потому что ее можно было жевать, как жевательную резинку. Зеленая такая, синяя… В подвале нашей школы располагалась лыжная база. Но это не важно. Жевательная резинка была тогда в большем дефиците, чем мыло. – Данила улыбнулся. – Ее просто не существовало. А нам всем хотелось попонтовать.
– Что ж, вполне естественное желание для растущего организма, – незамедлительно одобрила Данилу Лидия Альбертовна. Она не хотела его смущать, чтобы он смущался. – В моем детстве вообще принято было грызть известку, – зачем-то добавила она и мысленно обругала себя: лишнее.
– Мы жевали ее с таким героическим видом… Помню, еду я как-то в трамвае, а напротив сидит нагловатого типа пацан в модном, по тогдашним меркам, прикиде и гордо работает челюстями. Тогда еще на базаре продавали черную жвачку, которую варили из древесины, не помню, и все жевали древесину, гудрон, что-то еще… Жевать хотелось, в жеванье – жизнь.
Они тихо засмеялись.
– И я, уверенный, что он жует эту самую смолу, гордо так ему показываю кусочек лыжной мази, вытаскиваю как бы невзначай между зубов маленький зелененький кусочек… Знаешь, а он, не будь дурак, открывает рот, а во рту у него настоящая, белее белого, жевательная резинка, из которой он немедленно начинает надувать пузырь. Знаешь, что это значит?
– Нет, конечно. А что это значит?
– Пузырь можно было выдуть только из настоящей резинки фабричного производства, вот что. Тогда в пунктах обмена вторичного сырья можно было за 20 кг тряпок или макулатуры получить кубик югославской резинки, пахнувшей клубничным мылом. Видимо, он ее тогда жевал, не знаю… Но посрамил он меня тогда здорово. Я даже вышел на ближайшей остановке. – Данила откусил большой кусок биг-мака, точно заедая обиду.
– Да, я тоже хорошо помню эти сборы вторсырья… Голубые вагончики со всякой всячиной… Приезжали к нам во двор, народ сбегался, точно к балаганчику.
– Я очень любил школьные сборы макулатуры. Ее сваливали у нас на рабочем дворе, и я больше всего на свете любил копаться в этих сырых, пахнущих типографской краской пачках. Знаешь, – он доверительно нагнулся и понизил голос, – однажды среди старого хлама я нашел старый номер "Роман-газеты" с повестью Солженицына "Один день Ивана Денисовича".
– Да ты что?! – не поверила Лидия Альбертовна.
– Ну, точно. Тогда "Роман-газета" казалась мне самым главным журналом…
Напряжение, копившееся между ними, становилось непереносимым, жарким, откровенным. Поэтому, кое-как покончив с трапезой, они, по предложению Данилы, быстро оделись и вышли на мороз.
Сильный ветер мешал идти, нагнетая махровые клочья мглы. Людей вокруг почти не было. Лидия Альбертовна взяла Данилу под руку.
КУЛЬТУРНАЯ ПРОГРАММА
Куда податься бедным парочкам, у которых есть время, но нет места?
Поневоле начнешь интенсивно осваивать очаги городской культуры.
Особого разнообразия в этом отношении Чердачинск, состоящий в основном из спальных районов, не сулил. Конечно, всегда можно зайти в кафе или очередной фаст-фуд, но Лидия Альбертовна панически боялась встретить кого-нибудь из знакомых, срабатывал безотчетный инстинкт неузнавания. Лучше всего подходили для встреч кинотеатры: темнота – друг молодежи, но сколько же можно смотреть однообразные голливудские фильмы и молча страдать от невозможной близости. Ибо ничего такого Лидия Альбертовна позволить по вполне понятным причинам не могла, а Данила, словно бы и не торопился, выжидал, вероятно, пока созреет сама.
Поэтому когда Мурад Маратович принес билеты в концертный зал филармонии на отчетные выступления чердачинского академического оркестра, Лидия Альбертовна с радостью восприняла ленивый отказ вечно занятого Артемки и немедленно пригласила Данилу. А что такого, подумаешь, приятель сына, совсем еще мальчик, мало ли что может быть, это племянник из Троицка приехал, на лбу же не написано, да?
Крещенские морозы перевалили через остроконечный, готический пик.
Вновь образовавшиеся сугробы блистали подозрительной чистотой. Ветер вытянул их, снес, стер блистающие шапки, казалось, это застывшие волны невидимого океана, как в детской считалке: море волнуется – раз, море волнуется – два, море волнуется – три, на месте фигура замри.
В последнее время Лидия Альбертовна чувствовала себя молодой и легкой на подъем, все чаще вспоминала детство и юность, рассказывала об этом Даниле, он внимательно слушал, точно уходил вглубь собственных воспоминаний, где на серебряных весах сравнивал две жизни. А еще рядом с ними все время почему-то играла музыка, но не такая громкая и раздражающая, которую передают в ресторанах и на общественных пляжах, но сдержанная и не лишенная достоинства.
На встречи их Данила всегда приезжал с плеером (дорога из дома занимала у него много времени, поэтому он не упускал возможности послушать в наушниках хорошую музыку, да и от окружения нелицеприятного нужно же как-то отгородиться), в ушах – затычки, на лице – блаженная мина неузнавания. Лидия Альбертовна однажды подкралась к нему незаметно и увидела его рассеянный, невидящий взгляд.
В такт неслышимым музыкантам он изящно встряхивал густой челкой, в которой так таинственно серебрились снежинки.
МУЗЫКА
Морозный, заиндевевший город, по которому осторожно пробирались вечно неповоротливые, горбатые троллейбусы, действительно пах морем, а еще свежими огурцами, точно снег выстирал улицы и дома постоянно рекламируемым стиральным порошком, превратив их в декорации для любовной истории.
Она подошла на цыпочках, хотя он, сосредоточенный на музыке, все равно не мог услышать ее шагов, и, кажется, помахала рукой. Данила увидел, встрепенулся, смахнул снег с непокрытой головы, заулыбался так открыто, так беззащитно, что у нее защемило сердце.
– Дай послушать, – сказала она, подойдя совсем близко.
– Возьми, конечно. – И он вытащил из уха наушник, протянул ей.
Ситуация эта показалась ей весьма двусмысленной и неприличной, скрутила нервную систему обжигающей неловкостью, но лишь на мгновение, на мгновение.
Конечно, она оценила, что, протягивая наушник, он допускает ее в святая святых внутреннего, заповедного мира. Так они стояли какое-то время под редко падающим снегом и вместе слушали далекую, тихую музыку.
Мимо бесконечной вереницей тянулись отчетливо унылые этим зимним днем легковушки, день клонился к закату, небо опускалось все ниже и ниже, люди бежали с работы домой, точно прижатые к земле невидимым слоем атмосферного давления…
А они стояли под всеми ветрами, невидимые и свободные, слушая что-то совершенно особенное, ибо у Данилы и не могло не быть чего-то в этом духе.
Честно говоря, она ожидала услышать совершенно другую музыку, бодрую и ритмичную, наполненную летним светом и пузырьками минеральной воды. Однако в густом фоне, доносящемся из маленького наушника, существовало столько безнадежности и отчаяния, что Лидия Альбертовна невольно посмотрела Даниле прямо в глаза, ожидая увидеть если не слезы, то хотя бы необоримую печаль.
Ничего подобного во взгляде Данилы даже не ночевало. Это несоответствие между внутренним и внешним поразило ее до глубины души.
– А мы что, кого-нибудь ждем? – спросил он деловито, чем окончательно разрушил впечатление от грустного музыкального фрагмента.