Молодец! По очкам – победа! Я кинул в сундук рубашку грязную, а заодно и кальсоны его, которые он протянул мне величественно, и гордо ушел. Молодец! Пока он побеждает – или пусть думает, что побеждает, – жить все же легче ему. И нам, стало быть, легче – когда в форме человек!
– Таблетки прими! – строго я ему крикнул. Но это ж разве реванш?
Он вернулся-таки – еще грозно, но уже весело из-под кустистых бровей поглядывая: победил, так весело на душе!
Взял фужер со стола, водой налитый, сморщившись, посмотрел туда, словно там гадость налита какая-нибудь. Есть такая привычка у него, не очень приятная. Я уже ему говорил!
– Водопроводная вода? – грубо спросил.
Сам бы мог решать такие проблемы!
– …Да! Водопроводная! Но – не отравленная. Кипяченая, – сказал я.
Весело на меня уже поглядел. Выломал из пластинки таблетки, ссыпал в ладонь свою огромадную, снова сморщился, скушал, запил водой.
Вот и хорошо.
– Побреюсь, пожалуй. – Отец задумчиво седую щетину поскреб.
Мне бы надо срочно побриться – мало ли что? Могут в больницу вызвать. Ну ладно уж, хорошее настроение его, с трудом созданное, будем беречь.
Из ванной с моим тюбиком высунулся:
– Мыло?
Довольно грубо звучит, а это, между прочим, международный шейвинг – крем "Пальмолив"! Молча кивнул – хотя столь потребительское отношение к моему крему покоробило меня. Тюбик тощ, а когда новый куплю – не знаю. Триста у. е., выданных Бобом, тают… как крем!
Сучья отняли навсегда – и больше нет у нас с ним /общих/ доходов.
Просроченная виагра уехала куда-то… Пенсия? На нее максимум неделю можно прожить. Кузя, мой высоконравственный друг, мудро вещает: "В наши дни, как и всегда, впрочем, в ногу с партией надо шагать!" – "С какой же партией, Кузя?" – "Ну, в наши дни, слава богу, есть из чего выбрать! Глаза буквально разбегаются!" Это у него. А у меня почему-то не разбегаются, а, наоборот, сбегаются в одну точку к переносице. Неохота смотреть. Хотя, судя по нашим делам, с альтернативным топливом связанным, мы больше к "зеленым" тяготеем.
"Зеленым" и по философии, и в смысле цвета выплачиваемой валюты… надеюсь. Но сучья сгорели помимо нас… а какое еще альтернативное топливо, не знаю я. И Боб, этот "дар Валдая", делся куда-то.
"Абонент находится за пределами досягаемости"!
О литературе вообще не говорю. Последние детективы мои – "Смеющийся бухгалтер" и "Смерть в тарелке" – канули во тьму. В издательство звоню, никакого голоса нет, только музыка в трубке звучит: Моцарт,
Симфония номер сорок. Но не до конца.
Вспоминаю с тоской лучший свой промысел последних лет. Как крупный специалист по этике и эстетике крепко и уверенно вбивал клин между эротикой и порнографией, кассеты на две груды расчесывал: эротика – порнография! Больше не звонят. Решили, видимо, что в моем возрасте разницы уже не смогу отличить? Или вообще – исчезла она, эта разница? Жаль, кормила неплохо. Чем кормиться теперь? Это в молодости можно было болтаться, а теперь – надежный дом надо иметь.
Отец, из ванной в уборную переходя, выключатели перещелкнул и заодно на кухне вырубил свет, забыл, видимо, о моем существовании. А может, светло уже?
В окошко посмотрел. Привычно уже содрогнулся. Сейчас особенно четки черные буквы у того окна: "Анжела, Саяна"! Каббалистика какая-то! Но
– ничего! Пострадавшим забинтованным пальцем перекрестился. Я – отец
Сергий теперь! Не искусить меня. Стас насчет моего "морального веса" сомневался… есть теперь у меня "моральный вес"! Вот он! – на пальчик глядел. А с темным окном этим, с этой "черной дырой", я, считай, расплатился полностью. Пальцем заплатил! И если Нонна снова увидит там меня с кем-то! Тогда… глазки ей выколю этим пальчиком!
Вот к такому доброму, оптимистичному выводу я пришел.
С кухни пошел и рассеянно свет бате в уборной вырубил: обменялись любезностями. Батя заколотился там бешено, словно замуровали его!
Вернул освещение.
Теперь как опытный, свободно плавающий гусь должен подумать, куда мне плыть.
В крематорий звал соученик мой из Института кинематографии – речевиком-затейником, речи произносить. Там и ночевать можно в освободившихся гробах. Но это уж напоследок.
Батя прошествовал по коридору, сообщил, на меня не глядя:
– Пойду пройдусь.
Правильно, батя. Пойди пройдись. Насладимся покоем. Но – не вышло.
Зазвонил телефон. Трубку поднимал с натугой, как пудовую гантель.
– Алло.
– Так вот, – голос Стаса. – Миг настал! Евсюков из Москвы вернулся – и сразу же назначил комиссию. Я не в силах! Попробуем что-нибудь.
Приезжайте к двенадцати!
Рядом с телефоном с кем-то заговорил, потом удалился – трубка осталась лежать. Но от пустой трубки, с эхом, мало толку. Я нажал на рычаг.
Снова звонок.
– Да!
– Тема есть, – неспешный голос Боба. А ты думал – он тебя отпустит?
– Я тут в Думу хочу податься – побалакать бы надо.
Самый подходящий момент!
– Я тут… немножко спешу, – я сказал вежливо.
– Счас буду, – отключился, гудки.
Заманчиво, конечно, помочь будущему государственному деятелю, но…
Есть более срочные задачи. Если я через сорок минут в Бехтеревку не домчусь – Нонну, глядишь, "упакуют", как мать ее упаковали там.
Недолго мучилась старушка. Но у нее к тому времени муж умер уже. А я-то жив. К сожалению. Что ты такое говоришь?
Главное – ни хрена не готово, холодильник захламлен… как наша жизнь. Что я с ней тут делать буду – когда сам не знаю, что делать?
Ну, видимо, с ее приходом и появится смысл – в том, чтобы из болота ее тянуть.
С батей бы посоветоваться!.. но он, как всегда, величественно удалился в нужный момент! Хотя бы как-то проинструктировать его! А!
Все равно делать будет все по своим теориям! Хоть бы у себя пыль вытер – я провел пальцем по стеклу на полке! Но нет. Наверняка и тут в научную полемику вступит, а мне надо бежать. Ссыпался с лестницы.
Ч-черт! Тут-то и напоролся на батю. Не проскочить! С блаженной улыбкой стоит посреди двора, покрытого, как роскошным ковром,
"конскими яблоками", и на руке держит сочный образец.
– Видал? – ко мне обратился. Спокойно разломил "яблоко", половинку мне протянул. Для науки нет преград! Объект, достойный изучения.
Снаружи круглый, шелковистый, темный – на сломе более светлый, шерстистый, с ворсинками. Все? Я отвернулся от предмета, глянул на арку.
– Ценный, между прочим, продукт! – обидевшись на мое невнимание, назидательно батя произнес. Зря я брезгливость продемонстрировал к натуральному хозяйству. Будет теперь воспитывать меня. – В любом крестьянском доме, – голос свой возвысил, – ценили его!
Ну, в нашем доме тоже хранят. Не убирают. И даже производят, с размахом. Теперь тут у нас наездницы проживают – так что с этим не будет проблем.
Тут это как раз и подтвердилось – Анжелка свою лошадь вывела под уздцы. Конюшенная улица, где были когда-то Царские Конюшни, чуть в стороне, а у нас тут свое, нажитое. Сможем изучать.
– Прокатимся? – Анжелка задорно мне крикнула.
Я ей пальчик забинтованный показал, торчащий. Боюсь, неправильно меня поняла. Сделала неприличный жест – и в седло взметнулась, пришпорила лошадь – но тут же осадила. Из-под арки во двор, мягко, по навозной подстилке, знакомый джип въехал. Боб свинтил стекло, глядел на наездницу. Видно, напоминала "податливых валдаек" с хутора его.
Батя на Анжелку тоже благожелательно глядел, чуя, что перебоев с продуктом не будет тут.
– Между прочим, отличное топливо. – Отец бросил кругляк в снег с некоторым сожалением. – Кстати, экологически чистое! – усмехнувшись, добавил он. Вспомнил, видимо, мою историю про африканку, что жарила своему мальцу лепешки на верблюжьих какашках. Наше не хуже!
– Растаптывали в проулке, сушили, потом резали. Всю зиму печку топили, – поведал батя.
– Печку? – Боб даже вылез из тачки. – И тепло было?
– Жарко! – сверкнул взглядом отец.
Ну, надеюсь на их сотрудничество. А вот если я через полчаса в больнице не окажусь, будет действительно жарко! Я дернулся. Но батя
– слишком опытный лектор, слушателя никогда не выпустит, пока не внушит свое.
– Кстати, – произнес он задумчиво, – из-за кизяков и род наш такой!
Уже почти на бегу я тормознул возмущенно. Опять гнет свою теорию о влиянии условий на наследственность! Сколько спорили с ним, чуть не дрались – свое гнет упрямо.
– Как? – произнес терпеливо я. Насчет истории рода хотелось бы узнать. Как конкретно повлияли условия на нашу семью? Грыжа – это гены. А что еще?
Хотя в обрез времени, но это слишком важный вопрос.
– А?! – Хитрый батя, нагнетая обстановку, прикинулся глухим. Теперь еще надо уговаривать его. Не дождется! – Так из-за кизяков все! -
Долгая пауза. Я пошел? -…Дед твой, отец мой, носил кизяки в дом.
Отец его, прадед твой, такое устройство вешал ему через шею – ящик спереди, ящик сзади. Ну и надорвался он.
Как, кстати, и я. У меня даже раньше грыжа вылезла, чем у отца.
"Корень-то покрепче"! Год он насмехался, куражился – потом выскочила и у него. Так что грыжей мы навек обеспечены прадеду благодаря.
– Ну, работать он не смог больше. Начал книжки читать.
Аналогично.
– Потом писарем стал. Я видал записи его: каллиграфический почерк!
Отлично писал.
Я тоже стараюсь.
– Ну так с него все и пошли учиться и вот стали кем-то… – Он торжественно возложил руку мне на плечо. Мы постояли молча.