- Не возражаете, если я закурю?
- Очень даже возражаю! - сказала Эмили.
- В самом деле? - изумился я.
- Нельзя точно оценить вкус кофе, надышавшись едким табаком.
- Мой вовсе не едкий, - заметил я, слегка задетый.
Мои сигаретки были от "Бенсона" с Олд-Бонд-стрит; изящные овалы отличного турецкого табака наполняли комнату томной, душистой мглой.
- К тому же, курение одно из немногих занятий, которое мне хорошо удается.
- Ну, так и быть, - со вздохом согласилась Эмили. - Давайте выкурим по одной перед уходом.
- Замечательно! - воскликнул я.
Хотя ее слова крайне меня изумили: курить в присутствии мужчины для благовоспитанной женщины считалось в те времена занятием не слишком пристойным. Я протянул Эмили портсигар и чиркнул спичкой.
Какое чувственное наслаждение подносить огонь к сигарете женщины: глаза ее сведены к кончику носа, к поцелую пламени, а это значит, что ваш взгляд устремлен сверху вниз на ее опущенные ресницы, на нежный контур верхней губы, обнявшей бумажный цилиндрик.
- Спасибо, - Эмили выдохнула краем рта струйку дыма.
Я кивнул и поднес спичку к своей сигарете.
Она сделала еще затяжку, задумчиво посмотрела на сигарету в руке и вдруг сказала:
- Если отец уловит запах табака, вы должны будете сказать, будто курили только вы, а не я.
- Он этого не одобряет?
Она поймала мой взгляд, затянулась в очередной раз.
- Он не знает. - С каждым ее словом выпархивало, овевая его, облачко дыма.
- Женщина имеет право на свои тайны.
- Терпеть не могу это выражение, можно подумать, что кроме этого, никаких иных прав мы не имеем. Теперь вы заявите, что мы слабый пол.
- Вы не согласны?
- Ах, Роберт! У вас просто безнадежно устарелые взгляды!
- Напротив. Я до мозга костей à la mode.
- Можно быть модным и при этом под модной одеждой оставаться старомодным. Простите, я заставила вас покраснеть?
- Не думал, - заметил я, - что вас интересует, что у меня под одеждой.
Она на мгновение остановила на мне свой взгляд. Подобный феномен я наблюдал неоднократно: курящие женщины становятся смелей, как будто одна свобода влечет за собой и другую.
- Я имела в виду ваши мысли.
- О, я стараюсь этим не обременяться. Я считаю, что мысли препятствуют моим изысканным чувствам.
- Что вы этим хотите сказать? - нахмурившись, спросила она.
- Да абсолютно ничего. Я далеко не слишком умен. По-моему, по крайней мере, три четверти из того, что я говорю, вылетает совершенно бездумно.
- Тогда вы, должно быть, слишком умны на три четверти.
- Знаете, если я так сказал, то это должно восприниматься как шутка.
- Но женщина, разумеется, не может быть остроумна?
- Не может, если она красива, как вы.
Эмили выдохнула дым в потолок:
- Вы снова флиртуете со мной, Роберт.
- Нет, я угождаю вам, а это совсем не одно и то же. Женщина как феномен - украшение. В этом секрет ее успеха.
- Сомневаюсь, - со вздохом сказала она, - что смогу превзойти вас по части украшательства. В отличие от украшения, я не собираюсь всю жизнь пылиться на полке. Теперь давайте все это оставим и вернемся к работе. Наше обоняние несколько подпорчено, но, возможно, удастся произвести еще несколько оценок.
Какая досада, подумал я, что Эмили Пинкер принадлежит респектабельному среднему буржуазному сословию, а не богеме или когорте шлюх. Было в ней что-то бойцовско-вызывающее, и я находил это совершенно неотразимым.
В первые же недели работы в конторе у Пинкера я постиг то, что теперь сделалось для меня совершенно очевидным, а именно: крайнее вероломство слов. Возьмем, к примеру, слово лекарственный. Для одного человека это может означать острый запах йода; для другого - тошнотворно-сладкий запах хлороформа; для третьего - густое терпкое тепло бальзама или микстуры от кашля. Или же слово маслянистый. Позитивное это прилагательное или негативное? На этот вопрос я отвечаю так: если описывает ощущение влажной крошки, как от крошащегося бисквита, возникающее от перетирания в пальцах только что смолотых кофейных зерен, тогда - позитивное. Если описывает ощущение на языке готового кофе, - крепкого, густого, в противоположность водянистому, - это тоже хорошо; но при описании вкуса кофе чрезмерно жирного до омерзения, такое определение не годится. Таким образом, нам надо выявить не только вкус наших сортов кофе, но еще те слова и выражения, которые мы используем для его описания.
Или возьмем слова такие: запах, благоухание, букет, аромат, отдушка, обоняние. Означают ли они одно и то же? Если да, то почему? Не имея слов, обозначавших различные виды запахов - запаха зерен, аромата смолотого кофе, букета кофе в чашке, - мы приспосабливали имеющиеся слова к собственным нуждам. Вскоре на этом пути мы отказались от традиционного языка и перешли на свой тайный диалект.
Я постиг и еще кое-что: едва мы начинаем исследовать наше восприятие, оно становится все более осязаемым. Линкер утверждал, что чувство вкуса у меня развивается, - выражение вполне очевидное, хотя в то время я еще слабо осознавал, что на самом деле это значит. День ото дня росла во мне уверенность в собственных суждениях, точнее, в предлагаемой мной терминологии. Я уже, кажется, входил в состояние синестезии, когда все чувства в тебе становятся взаимосвязаны, когда запахи превращаются в цвета, вкус становится зримым, и все раздражители физического свойства ощущаются столь же сильно, как эмоции.
По-вашему, это фантазии? Вот вам примеры. Дым - огонь, потрескивающий в ворохе сухих осенних листьев; прохлада в воздухе, острота вдыхаемой свежести. Ваниль - теплый и чувственный запах, пряно пахнущий остров, прогретый тропическим солнцем. Смолистый - густой едкий запах сосновых шишек или скипидара. Все сорта кофе, если вдуматься, имеют легкий запах жареного лука: одни - вне всякого сомнения отдают также сажей, свежевыстиранным бельем, свежескошенной травой. Другие тяготеют к фруктово-дрожжевому запаху свежеочищенных яблок, в то время как у третьих - крахмально-кисловатый привкус сырого картофеля. Иные напомнят вам даже не один аромат; мы открыли некий сорт кофе, совмещавший запахи сельдерея и ежевики; еще один, в котором сочетались нотки жасмина и пряника, а третий вызывал в памяти шоколад с едва ощутимым привкусом свежих хрустящих огурцов… И постоянно все это время Пинкер, то врываясь к нам, то исчезая, осведомлялся о наших успехах выкриками: "Ну, что обнаружили?" или "Можно проникнуть к нему в Душу? Может быть, там роза? Дойдем до Совершенства - какая именно роза?"
Это превратилось в наваждение. Однажды вечером, прогуливаясь по Стрэнду, я услышал выкрик: "Поджарь-ка!" и уловил жаркий запах орехов с подпаленной на угольях скорлупой. Я обернулся: у жаровни стоял парнишка, засыпая в бумажный кулек грецкие орехи. Это был точь-в-точь аромат "Явы" в момент, когда первые струи воды ударяют по зернам. В другой раз я оказался в книжной лавке на Сесил-Корт, перелистывал томик стихов, как вдруг меня осенило, что запах воска на хорошо сохранившихся кожаных переплетах почти идентичен послевкусию йеменского кофе "мокка". Или обычный запах смазанного маслом темно-коричневого тоста вызывал в памяти индийский "майсур", и тогда ничто уже не могло удовлетворить меня, кроме чашечки этого самого напитка, - теперь я перетащил к себе в комнату некоторые образцы, чтобы иметь возможность утолить свою страсть в момент пробуждения и одновременно прочистить мозги.
Ибо обычно по утрам я вставал с тяжелой головой. Дни я проводил с Эмили и Адой; свои вечера и свой аванс я тратил на девиц с Веллингтон-стрит и Мейфэр. Приведу один памятный случай с крошкой из заведения миссис Коупер на Олбимарл-стрит, она спросила, чем я занимаюсь. Когда я объяснил, что поглощен органолептическим анализом вкусов и запахов, мне ничего не оставалось, как обнюхать ее киску и сообщить, что именно я вынюхал (для официального оглашения: мускус, персик, мыло "Пирс", раки); когда она с гордостью поделилась с другими девицами, те потребовали, чтобы я проделал с ними то же. Я разъяснил им принципы коллективного апробирования, на моей постели собралось их четверо или пятеро. Опыт оказался наиинтереснейшим, и прежде всего потому, что каждая имела свое явное отличие - основная, как водится, нота мускуса, присутствовавшая в той или иной степени у каждой, сопровождалась широким спектром индивидуальных запахов - от лайма до ванили. У одной оказался непонятный запах, его я никак не мог определить, хотя понимал, что он мне знаком. Подобно забытому имени он преследовал меня весь вечер. И лишь на следующий день до меня дошло, наконец, что это такое. Так пахнет цветущий терн: ароматно-медовый запах сельских улочек весенней порой.
В тот вечер я сделал два важных умозаключения. Во-первых, я понял, что подобно тому, как человеческое тело имеет некоторые запахи, напоминающие запахи кофе, так и некоторые сорта кофе имеют мускусный, в чем-то грубо-эротический аромат. В особенности определенные сорта африканского кофе отдают чем-то темным, землистым, даже чуть глинистым, вызывая в памяти запах голой ступни на прожаренной солнцем земле. Я, разумеется, не сказал об этом Эмили и Аде, но мысленно для описания подобных запахов я воспользовался термином Линнея: hircinos, "псиный". Во-вторых, если мы хотим сделать наш Определитель по-настоящему общедоступным, сокращая расстояния между людьми, нам надо бы завести шкатулку с образцами.