Беременная женщина у заднего стекла вдруг заговорила и говорила уже непрерывно. Никто не перебивал ее, хотя впечатление было жуткое. Никто и не вслушивался в смысл, да смысла и не было, что-то вроде: "Закрой форточку, Валя простудится! Опять ты поздно пришел"… Мы плыли в этом ужасе, и никто не решался его прервать: казалось, от резкого движения и даже звука можем опрокинуться. Наступило полусонное успокоение: пока говорит – едем… едем, пока говорит! Туман стал вдруг оседать, лежал волнами под окнами. Или, может, это мы взлетаем? Вид как из окна самолета! Под тучами – гигантская пустота? Женщина вдруг умолкла, и по салону словно прошла волна холода. И тут же из тишины вынырнул мотор – бодро сипящий и словно бы отдохнувший!
"Молоко" было разлито абсолютно ровно, но что в нем скрывалось?
Даже в затылке водителя мне почудилась неуверенность: каких это просторов мы достигли? Не бывает – во сне даже – дорог такой ширины!.. Не дорога это!.. А что? Тем не менее мы тихо катились.
Какая-то уже апатия: будь что будет! Вдруг водитель приглушил двигатель, остановил автобус, сцепил кисти на затылке и сладко потянулся. Мы стояли.
– Что там… что еще? – понеслось по салону. И – волна счастья!
Под нашими окнами из тумана торчали кудрявые бараньи головы, похожие на маленькие завихрения тумана, готовые вот-вот рассеяться. Но они не рассеивались! Они обтекали нас с двух сторон, причем широкой полосой. А там, в отдалении, торчит голова лошади… Ровное место!
Лошадь дважды неуверенно прыгнула… Стреножена?
– Доктора!.. Есть тут доктор? – заговорили сзади.
Беременная женщина вырубилась, повесив голову.
– Откройте двери! Все из салона! Нужен воздух… или помогите вынести! – Соня уже командовала вовсю.
Когда мы подъехали к Морскому вокзалу, было уже темно – и словно огромный яркий дом опускался за горизонт: паром полчаса уже как ушел!
Поглядев ему вслед, все потянулись к вокзалу: придется тут ночевать, следующий – утром.
Но у входа в эту величественную стекляшку возникла вдруг статная женщина в форме с погончиками – и никого не пускала внутрь.
– У нас дневной вокзал, у нас не ночуют! – горделиво говорила она, будто бы звание дневного вокзала дается за выдающиеся заслуги и ей есть чем гордиться. – Я же объяснила вам! – корректно повторяла она особенно непонятливым.
"Неужто эта темная масса не может отличить дневной вокзал от ночного? – В глазах ее была скорбь. – Когда же мы воспитаемся?"
Автобус стучал мотором, но почему-то не уезжал. Я представил его ночное странствие – и не позавидовал ему.
И тут, впрочем, было несладко. Пошел дождь – сперва отдельными каплями, потом сплошной.
"Говорящая женщина", видно не очень все понимая, полезла под протянутой рукой "стерегущей", которой та перекрывала дверь.
– Остановитесь, гражданка, имейте же человеческое достоинство! – гордо произносила "стерегущая", но потом, "потеряв всяческое терпение", крикнула: – Вася же!
"Вася же" выскочил, натянул покрепче милицейскую фуражку, потом взял голову лезущей напролом женщины, резко сжал ее под мышкой, явственно что-то хрустнуло – может быть, его кость? Потом мильтон поднял руку, чуть отстранился и пихнул ее в лоб – она попятилась и безжизненно упала.
– Я говорила же вам! – торжественно произнесла дежурная, указывая на упавшую тетку как на неоспоримое доказательство собственной правоты.
– Ну вот… – проговорил кто-то рядом.
Я и сам чувствовал, что "ну вот". Господи, если бы я не крестился, не взял бы на себя эту радостную ношу… сказал бы что-нибудь и ушел! А так… я тяжко вздохнул, нагнулся, взял с пляжа (тут все было пляжем) мокрый булыжник, поднял в руке, завел его за спину… Какой-то участок мозга работал трезво, насмешливо спрашивал: "Ну и что? И куда?.. В дежурную?.. В мильтона? Просто в стеклянную стену?" На краю плоской крыши стояли буквы "СЛАВА КПСС!". Ну уж точно, что не туда! Но обратно его уже не положишь! А-а-а! Куда бог пошлет, как говорили мы в детстве, кидая мячик. Куда бог пошлет! Но просто так здесь стоять мне уже нельзя!
Рука мощно пошла вперед и вдруг в последний момент, почти на грани расставания с булыжником, словно наткнулась на какую-то скользкую горку и взмыла вверх – даже плечо хрустнуло: не вывихнулось ли? Булыган, взлетев, звонко вдарил по букве К в заветном слове и, упруго отскочив, пролетел над плечом дежурной и рухнул к ее ногам. Вася, опомнясь, кинулся ко мне, ухватил за волосы, собираясь и мою голову раздавить под мышкой.
– Не надо… я сам! – проговорил я быстро.
Легкая тяжесть… легкая тяжесть… – бормотал я. – Легкая тяжесть…
Откуда она взялась? Вдруг среди ночи откуда-то появились эти слова, причем без каких-либо причин или объяснений, но при этом было сразу же абсолютно понятно, что они не отвяжутся, пока я их не пристрою куда-нибудь. Такие "видения" являлись мне часто, и все они хотели, чтобы я их пристроил. Но куда их пристроить-то?
Я ж ничего не пишу! Честно! Волновался некоторое время, потом забывал. Но если честно – все помнил, хотя с легким недоуменьем: что есть они? Вот "легкая тяжесть" вдруг появилась, а у меня еще
"дым и корова" не пристроены! "На пороге нашего дома лежат дым и корова"… И что?
Я заерзал на унитазе. Хотя особо на ём не поерзаешь – чугунный.
Видимо, чтоб я не мог его разбить и осколками вскрыть себе вены.
По-видимому. По-быстрому. Удивительная какая-то бодрость – абсолютно не хочется спать, хотя обстановка вполне располагает.
Легкая тяжесть. На нижних нарах привольно похрапывает мускулистый тип в наколках. "Гера" – по бицепсу. Можно было бы ему подколоть две буквы – будет "Геракл", но по коже писать не решаюсь – я и бумаги-то боюсь!
Легкая тяжесть… Может, ситуация моя – легкая тяжесть? Я бы не сказал: с этими буквами на крыше я, похоже, влип! И кто толкнул под руку? Кто – кто!.. Зря я, похоже, с ним связался: он играет по-крупному – а я больше по-мелкому люблю!
И вот тут пытаюсь уйти от ответственности, на нары принципиально не ложусь, ночую на унитазе. На нары лечь – значит, почти признаться в злом умысле, а так – я абсолютно ни при чем, случайно сюда зашел. Просто люблю, видите ли, на унитазе ночевать, а что такое нары – даже не понимаю. Совершенно неуместный тут оптимизм… Легкая тяжесть, легкая тяжесть… куда ж тебя деть?
Вот утро придет – будет тебе "легкая тяжесть"! Ну что ж. Считаем
– пристроил. Я спокойно уснул.
– Да, паря, задал ты нам задачу! – Чубатый следователь (а может, дознаватель?) почесал у себя в кудрях. Второй, абсолютно лысый, хоть молодой, смотрел на меня, как мне показалось, с сочувствием. Да, их тоже можно понять: дело не из заурядных! Мне надо "легкую тяжесть" куда-то пристроить, им – меня! Не зря я связывал с моим отпуском большие надежды! Сбылось! Хотя что именно – не ясно пока.
Конечно, им со мной явно нелегко: кинул камень, причем не в блудницу, а в достойную женщину, наверняка члена партии, причем кинул еще таким извращенным методом – отпружиня от КПСС!
– А может, нет политической окраски? – попытался взбодриться. -
Не видел никто!
– Скажи лучше, кто подначил тебя? – спросил чубатый.
Есть окраска!
Сказать им – Кто? Все равно не достанут!.. Но начинать отношения с Ним с доносительства? Вряд ли тогда полюбит!
– На что… подначил-то? – заныл я.
– Не дури! – рявкнул лысый. – Твои же дружки расскажут нам… что ты допускал… неоднократные выпады в адрес КПСС.
Да я и слова-то такого не знаю! – хотел воскликнуть я, но не воскликнул. Усугубит!.. Ну, дядя, подвел Ты меня! – я глянул вверх. В политику вмешался? А говорил, что лишь небесный царь нас интересует. Сказать? Тогда чем я буду лучше Иуды? Ничем!
Охо-хо, тошнехонько! – как мой земной батя говорит. Лысый, шепнув что-то на ухо чубатому, быстро вышел. Чубатый, к моему изумлению, проводил его ненавидящим взглядом. Потом вдруг пригнулся ко мне и зашептал:
– Ты правильно сделал! Молоток! Я сам ее, суку, ненавижу!
Я в ужасе отпрянул. Кого… он ненавидит? Я похолодел. Не целил я ни в какие буквы, случайно рука подвихнулась, камень швырял абсолютно аполитично.
– Кого… ее? – произнес я шепотом минуту спустя. Неудобно, наверно, оставлять без ответа его горячий порыв?
– Ее, суку… Совдепию нашу! – произнес чубатый почти вслух.
А-а-а… Совдепию… Я вытер внезапный пот… это полегче, наверное, чем КПСС… хотя не намного.
– Я тебя вытащу, – шепнул чубатый.
Ч-черт! Такого горячего взаимодействия я не ждал! То есть слышал, конечно, что они парами ходят: один следователь злой, другой – добрый… но не в такой же степени? Я даже засмущался – его любви я вряд ли достоин: аполитично ведь кидал, честное слово!.. Но ему неловко, наверное, это говорить? Значит, обмануть его в лучших чувствах?
Я вздохнул. Явился лысый, бодрый и веселый.
– Ну вот, с дружками твоими побеседовали! – Он потер ладошки. -
Подпишут как миленькие все, что надо! Но ты их должен понять! -
Вдруг обнаружилось, что и он добр. – Твой дружок Жоз… без футбола – пустое место. А Кир твой… в священники метит! Так в патриархию уже вызывали его – дали понять, что в ближайшем будущем!.. Сам понимаешь, без нашего благословения… – Он развел маленькие ручонки. – Вот так. Ну а девка твоя, – (моя?) – сам понимаешь, своей работой повязана!
Он налил из пыльного графина воды и с наслаждением выпил.
– Ну, а ты как? – Он дружески глянул на меня.
– Я как? Да пока никак… – промямлил я.
– Поможем! – бодро проговорил лысый и, что-то шепнув чубатому на ухо, вышел. Тот с ненавистью поглядел ему вслед и прошептал:
– Сталинист херов! Хочет пресс-хату тебе прописать!