Он надел штаны, подтяжки не натянул, и они свисают у него по бокам…
— У вас есть документы?
— Вот.
Он рассматривает мое удостоверение и сует в карман брюк свою пушку.
— Что вы хотите?
— Мне надо увидеть месье Оливьери.
— Сейчас?
— Это срочное дело.
Я говорю кратко и четко. В таких случаях не следует упражняться в искусстве красноречия.
— Ладно. Он открывает.
— Я проведу вас ко мне. Я должен предупредить его слугу. Мы входим в своего рода караульное помещение-столовую, где стоит запах вареной капусты. Из соседней комнаты доносится встревоженный женский голос:
— Эктор, он действительно легавый?
— Заткнись! — отвечает сторож.
Он подходит к телефонному аппарату, раздумывает и нажимает на кнопку. Загорается красная лампочка. Секунд через тридцать слышится щелчок.
— Альбер? — спрашивает сторож.
Тог, должно быть, отвечает через зевок, что да.
— Скажи месье, что его хочет немедленно видеть полицейский.
Не знаю, что отвечает лакей, но сторож, выслушав его, издает недобрый смешок.
— Я не знаю, — говорит он и кладет трубку. Потом смотрит на меня и спрашивает:
— Ничего серьезного?
— Как сказать, — отвечаю.
Я слышу шаги за дверью; она слегка приоткрывается, и я замечаю глаз и седую прядь над ним. Жене сторожа хочется узнать, как я выгляжу. Узнав это, она возвращается на супружеское ложе.
В глубине души ваш Сан-А немного встревожен. Этот Оливьери, должно быть, большая шишка с обширными связями, и мой ночной визит ему наверняка не понравится. Так что мне скоро может стать жарко…
Является лакей. Настоящий: в полосатом жилете и при всем прочем. Его взгляд еще немного мутноват со сна, а так он совершенно безупречен.
Он меряет меня взглядом с высоты своего величия.
— Это вы желаете видеть месье?
— Я.
— Сейчас два часа ночи.
Я смотрю на часы и поправляю его:
— Два с четвертью. Будьте любезны предупредить его о моем приходе.
Эта уверенность производит на него впечатление — Хорошо. Прошу вас следовать за мной… Я знакомлюсь с еще одним гигантским холлом. Его стены обтянуты замшей, на полу шкуры белых медведей, стоят статуи, редкие растения и висит картина Пикассо, на мой взгляд, подлинник.
Лакей указывает мне на банкетку, покрытую темно-синим бархатом.
— Присядьте, я разбужу месье.
И начинает подниматься по монументальной лестнице. Я жду, готовя аргументы для разговора. Если судить по осторожности слуги, Оливьери плохо спит и бывает зол сразу, как проснется.
Слуга возвращается быстро. Он очень удивлен.
— Месье нет в спальне, — говорит он.
— Он не вернулся?
— Он не уходил.
— Где он был, когда вы закончили работу?
— Моя жена (она горничная) и я ходили в кино, У нас сегодня выходной.
— Где был ваш хозяин, когда вы уходили в кино?
— В своем кабинете.
— А когда вы вернулись?
— Света нигде не было. Я решил, что он лег…
— Он мог выйти?
— Сторож нам бы сказал.
— Может, он заснул в кабинете?
Слуга с сомнением морщится, однако направляется к двустворчатой двери, находящейся в глубине холла.
Он тихо стучит, открывает, включает свет. Его неподвижность и молчание мне все говорят.
— Мертв? — спрашиваю я, подходя.
Оливьери лежит на ковре на боку, одну руку поджал под себя, другую вытянул. В его правой руке пистолет с перламутровой рукояткой. Я подхожу и платком осторожно беру оружие из его руки. Нюхаю ствол: из этого пистолета давно не стреляли. Я вынимаю магазин и констатирую, что он полон маслин, готовых к употреблению.
Кладу оружие на ковер и наклоняюсь над трупом. Месье Оливьери протянул ноги минимум три часа назад и сейчас холодный как лед. На виске у него синее пятно, а на шее явные следы удушения. На первый взгляд мне представляется, что преступление произошло следующим образом. Вечером к нему пришли поговорить двое.