Та оценивающе оглядела покупателя, поколебалась и после минутного отсутствия вынесла из подсобки большую и плоскую картонную коробку. Стала вытирать пыль с украшенной яркими заграничными надписями крышки, говоря хриплым голосом:
- Кажись, с позапрошлой зимы тут лежит. Не берут - экспедишникам он ни к чему, а своим… куда, в какую чертову филармонию они его наденут?.. Сто семьдесят рублей.
- Ох-ох! - дружно вздохнули бабки. - Дорогой, холера…
- Не в цене дело, - хмуро возразила продавщица. - Денег у людей навалом. Некуда выйти - вот в чем беда. - Глянула на Валентина - Скорей бы хоть ваши нашли что-нибудь… Наедут люди - все веселей… А то, кроме своих охламонов, никого и не видишь…
- Будет, все будет, - бодро сказал Валентин. - И рудники будут, и города, и железные дороги…
- Господи, страх-то какой!.. - только и вздохнули старушки.
- Ну, до городов-то небось еще далеко, - продавщица в первый раз за все время улыбнулась.
В нарядной коробке под папиросной бумагой оказался темно-серый французский костюм, и при одном взгляде на него Валентин, знающий толк в одежде, сразу понял: это будет как раз то, что принято называть "удачной покупкой". Пиджак сидел на нем, отлично. Брюки Валентин примерять не стал, но, прикинув на глазок, определил, что и они будут впору.
- Беру… но это не все. Еще дайте белую рубашку, что-нибудь приличное на ноги… - он окинул взглядом полки, посоображал и уверенно закончил - А также всякую там мелочь: носки, галстук, смену белья, мочалку, мыло…
Бабуси захихикали с одобрением.
- Ловкий парень… аккуратнай! Вот тожно-то тестю с тещей приятно будет поглядеть на такого жениха!..
Когда Валентин, неся в руках то, что не поместилось в рюкзаке, вышел на крыльцо, давешний гражданин с шампанским по-прежнему обретался на завалинке.
- Что, кореш, в город на выхлоп собрался? Или здесь погудишь? - дружелюбно спросил он. Лицо у него было по-детски округлое, румяное, из тех, что плохо поддаются загару. Глаза простодушные, светлые, со следами непрошедшего хмеля, выгоревшие волосы - торчком. Мощные руки и грудь - сплошь в наколках.
- В город…
- Завидки берут! - крепыш мечтательно зажмурился, пошевелил пальцами ног. - Я месяца три как оттуда. Тоже на выхлоп ездил… Какой мы там в "Байкале" гуж держали! Каждый вечер…
Он покосился на Валентиновы сапоги.
- Прохоря-то у тебя на б… ногу! Какой размер носишь?
- Сорок второй, - Валентин с интересом ждал, что будет дальше.
- Мой размер… - вздохнул босой обладатель шампанского. - Может, того… оттаранишь их мне? Тебе ведь все равно в город…
- А свои где?
- Прохоря-то? Забодал я их одному кирюхе. И тужурочку забодал… "Забодали тужурочку, забодали штаны и купили бутылочку на поми-и-н души!" - с блатным надрывом пропел малый. - Ну, отдаешь?
- Жалко вообще-то. Разношенные они и как раз по ноге… Но для хорошего человека…
Валентин присел на ступеньку, стянул сапоги и отдал их крепышу вместе с портянками. Тот, довольно сопя, начал обуваться. Валентин тем временем разглядел на его мощном предплечье корявую синюю надпись: "Нет прухи в жизни" - и невольно задумался: "Прухи… пруха… Ага, это то же самое, что везуха. Понятно!"
- В самый девке раз! - Малый бойко топнул ногой, встал и прошелся. - Давай, кореш, замочим это дело, - предложил он и широченной пятерней подхватил с земли шампанское, словно серебряного павлина за шею.
- Не можем жить без шампанского?
- А кто запретит роскошно жить и материться! - Малый ухмыльнулся, пояснил - Хотел водяры взять, да Клавка не дает. Почему, спрашивает, ты ее пьешь?.. А потому, что жидкая, была б, говорю, твердая - я бы ее грыз!.. Слышь, а ты где пахал?
- В Кавоктинской партии, знаешь?
- Это от Абчадской экспедиции, что ли? Как там мужики - ничего заколачивают? Или безнадюга?
- Будешь пахать - получишь.
- Шурфы-канавы? Бери больше - кидай дальше?
- Да, горные выработки.
- Ага… - малый задумался. - Я, вишь, с топографами шарился, а сейчас откололся от них. Пока вышки в тайге ставили - еще ничего, кругом шестнадцать выходило, а таскать рейки - это мне не в жилу. Я это дело знаешь где видел… согласно колдоговору!
Валентин рассмеялся. В этом квадратном малом, несмотря на неуклюжую приблатненность, чувствовалось обаяние натуры здоровой и бесхитростной.
- У тебя документы-то есть? - спросил он. - Паспорт, трудовая книжка…
- Ну есть, - малый уставился настороженно. - Что дальше?
- А дальше вот что: если надумаешь, то слетай в Абчаду и зайди там в отдел кадров экспедиции. Пусть тебя оформят в Кавоктинскую партию.
- А ты кто такой?
- Я-то? - Валентин усмехнулся. - Я, брат, шибко большой бугор. Старший геолог партии… Так ты запомни - Кавоктинская, усек? Зовут-то тебя как?
- Юра Махонин…
- Вот так, Юра Махонин, надумаешь - приезжай, нам горняки нужны. Бывай здоров!
- Пока, - пробурчал Юра, усиленно размышляя о чем-то. - Может, и приеду…
Осторожно ступая босыми ногами, Валентин миновал узкий переулок, стиснутый с обеих сторон ветхими заборами, и по каменистому откосу спустился к некогда прославленному своими россыпями руслу Гирамдокана. Берег был гол, пустынен и - странное дело! - отчего-то дик, хотя вот он, одноименный поселок, прямо тут же, и слышно, как собаки побрехивают во дворах.
Метров на триста ниже по течению, там, где подступали к самой воде чугунного цвета скалы, виднелись искореженные металлические опоры со свисающими обрывками тросов - скорее всего, остатки подвесной дороги.
Высокие склоны противоположного борта долины когда-то, конечно, были покрыты лесом, а теперь там среди тоскливо-сизого разлива крупноглыбовых россыпей лишь кое-где торчали одинокие хилые деревца.
Все это, вместе с жестоко и как бы напоказ перекопанным аллювием русла, являло картину не то былых сражений с применением полевой артиллерии, не то акта бессмысленного вандализма, учиненного какими-то сказочными великанами.
Можно было сказать еще хуже, - подумал Валентин, - впечатление такое, словно здесь прошло стадо свиней с железными рылами, но ведь и сам я тоже - хочешь не хочешь - имею какое-то отношение к горнодобывающему делу. М-да… из всех элементов таблицы Менделеева золото обладает, должно быть, наиболее "колониалистским" характером - там, где речь идет о нем, потребительская сущность человека по отношению к природе выступает в наиболее, так сказать, чистом виде: пришел, добыл и ушел, оставив после себя разоренную, загаженную землю. Ну что это такое? Сейчас у нас тысяча девятьсот шестьдесят пятый год, и поселок стоит на Гирамдокане вот уже почти век, а отойти от него на сто метров - и хочется взвыть от запустения и какой-то обреченности и наколоть на себе большими буквами: "Нет в жизни прухи!" Действительно, что больше скажешь, когда тысячи людей десятилетиями гнули хребет на этих вот холодных берегах, дичали, спивались, харкали кровью, подыхали, как псы, - и все это ради того, чтобы какой-то миллионер, кто-то там последний из семейства здешних золотопромышленников, слюнявой развалиной доживал сейчас в далекой Америке свою никому не нужную жизнь. У долгой и жестокой эпопеи итог оказался гнуснейшим!
Валентин сплюнул на как бы доныне хранящий следы прошлого песок и принялся снимать куртку.
Как понятное продолжение раздражающих мыслей вспомнилось вдруг ночное происшествие, и тогда он пожалел, что не порасспросил Лиханова, когда тот давеча упомянул о "пошаливающей" зимовьюшке. Подумалось: а почему обязательно надо считать того старика плодом бредового полусна? В конце концов, притопавший за полночь дедок, пусть даже и с некоторым изъянцем в голове, явление отнюдь еще не сверхъестественное. Рассказывал же старый друг отца Лабазников о том, как он некогда ночевал один у костра в безлюдной Приамурской тайге и, проснувшись вдруг среди ночи, увидел по ту сторону огня голую женщину с копной вздыбленных волос; она некоторое время смотрела на геолога, потом, дико вскрикнув, бросилась прочь, в непроглядную лесную темень. "Вот тогда-то я, единственный раз в своей жизни, действительно испытал настоящий страх", - говорил Лабазников. А дело объяснилось потом довольно-таки просто: в селении километрах в двадцати от того места, где он заночевал, утонул ребенок; его мать, от горя повредившись умом, уже несколько дней скиталась по тайге; позже ее, конечно, изловили, отправили в больницу, и чем там завершилось дальше дело, Лабазников не знал. Валентин допускал, что нечто подобное могло быть и в случае с ним, но настораживало другое: многое из того, что наговорил старикан, было связано, пусть даже полярным образом, с кое-какими мыслями и соображениями самого Валентина. Стало быть, старичок - фантом, творение подкорки?.. Все это крайне подозрительно…
Было холодновато. В вышине ветер гнал с юга вороха серых облаков и сваливал их куда-то за волнистый гребень водораздела на той стороне долины.
Валентин разделся догола и, поеживаясь, остановился у кромки воды, чтобы остыть.