Всего за 89.9 руб. Купить полную версию
В один прекрасный день я поняла, что надорвалась, и если не поставлю точку во всей этой истории, то просто сойду с ума. Мне удалось это сделать. Не буду рассказывать, как боролась с собой, со своими мыслями, но выжила, вылечилась, увидела снова, что жизнь прекрасна. А через год он приехал опять, рассказал, что умерла его жена, и предложил мне переехать к нему.
Скажу тебе честно, девочка моя, в глубине души я его ждала, моя любовь не умерла, я просто запрятала ее очень глубоко. Но она, как мячик, выпрыгнула из моей груди, как только он надавил на болевые точки. Я не сомневалась ни минуты. Отметить начало нашей новой жизни мы решили поездкой сюда, на этот курорт. Я приехала на своей машине к нему, и из Зальцбурга мы вылетели уже вместе.
О том, какую я сделала ошибку, поняла на третий день. Елена, это кошмар, это абсолютно не мой человек! Он живет в другом жизненном ритме. Я не могла об этом знать. Он поздно встает, его раздражают мои утренние пробежки, мои далекие заплывы. Его раздражает вообще все – обилие людей, обилие детей, шум, жара. У него постоянно плохое настроение. Через неделю он еще и заболел, причем сильно, есть подозрение на воспаление легких. Самое ужасное, что мне его даже не жалко, во мне только глухое раздражение и обида на себя за то, что я не смогла разобраться ни в человеке, ни в ситуации. Боже, что мне делать? А если он умрет, как я заберу свою машину из его гаража? И вообще, вы даже не представляете, как я хочу вернуться к моей прежней жизни. Не нужно мне ничего. Дрожь пробегает по телу от того, что я чуть было все не поменяла.
– Да, Анна, история! А вы с Райнером-то уже объяснились?
– А ему тоже все ясно. Никаких иллюзий. Он всю дорогу рассказывает о том, что бы сейчас делала его жена, как бы она за ним ухаживала, и вообще, будь она жива, он никогда бы не заболел. А я абсолютно не приспособлена к совместной жизни. И вы знаете, он абсолютно прав. Уж к жизни с ним я точно не приспособлена. Понимание того, что любовь – не самое важное, пришло с опозданием.
Анна вздыхает, но, как мне кажется, уже с некоторым облегчением. Ей удалось выговориться. Представляю, как она ходила с грузом этих мыслей!
– А что, Анна, главное?
– А вы знаете, главное – это все-таки хотеть быть вместе и поэтому постоянно идти друг другу навстречу, прислушиваться друг к другу. Еще важно быть доброжелательным, побольше улыбаться и, если чувствуешь, что что-то не выходит, превратить все в шутку. Вот так, моя милая!
– Да, просто книгу написать можно. Анна, держитесь, вы абсолютно правы, думайте о себе. Мужчины такие эгоисты! Попробуйте побыть эгоисткой тоже!
Ой, кто это? Это же мой муж – покоритель морских далей. Между прочим, прошло почти два часа.
– Сережа, как ты?
– И не говори, туда плыл, плыл, когда обратно решил повернуть, понял, что могу плыть только в одну сторону, от берега. Хорошо, спасатели рядом были.
В один из вечеров я увидела Анну в ресторане с Райнером. Ничего не скажешь, действительно было во что влюбиться. Они мило беседовали за бокалом вина. Со стороны ничего не поймешь. Немцы никогда внешне не демонстрируют своих настоящих чувств. Это не принято.
В последний день отмечали наш отъезд. Как всегда, Ваня кочевал с одних рук на другие. Мой муж уже смирился и воспринимал эту ситуацию как данность. Маринка благодарила своих детей за то, что они не заболели. Это было, видимо, самое яркое впечатление от этого отпуска.
Через какое-то время Артур был в командировке в Москве, заехал к нам с грудой подарков. То есть все-таки из-за стойки бара ему было видно, как я самоотверженно помогала его жене.
От Анны я получила письмо. Она рассказывала о внучках, о погоде, об экономическом кризисе в Германии. О Райнере не было ни слова.
По Ленинским местам, или "Неделя имени меня"
Сверху это очень напоминает бархатную бумагу. Как будто кто-то взял лист и измял. И вот видишь причудливые изгибы, темнеющие впадины и изломанный рисунок гребней. И цвет, главное, цвет! Такой глубокий малахитовый, очень насыщенный. Никогда такого не видела. Но вот уже издалека появляется Женевское озеро, и я понимаю, что никакая это не бархатная бумага, это Швейцарские Альпы, а я сижу в самолете, смотрю в окно и через 20 минут буду в Женеве. Поверить в это пока не могу, поэтому пока все-таки горы для меня – это скомканная (правда, очень красиво и эстетично) бархатная бумага, а Женевское озеро – это маленькая лужица со струей воды посередине. Неужели это все-таки я, и я опять сижу в самолете, и я опять лечу за границу?
Да, нельзя детей рожать в преклонном возрасте. Все-таки это выбивает. Шутка ли, родить почти в тридцать шесть лет! Да с разницей детей в четырнадцать лет! А ведь казалось, ну что тут такого?! Тридцать шесть лет не возраст, дети – это счастье, двое детей – это тот минимум, который должен быть у любой женщины, и я наконец могу подарить ребенка своему мужу. Тем более мальчика, тем более продолжателя фамилии. О том, что это тяжело, я забыла, о том, что мне не 20 лет, я не задумывалась, того, что не все дети идеальные, как мой старший сын, я не понимала. Единственное, о чем я думала во время беременности, это какая у моего малыша будет коляска. Требование к коляске было одно: она должна быть легкой и просто складываться. Главное предназначение коляски – она должна входить в самолет. И еще, конечно, рюкзачок, там будет сидеть мой ребенок. Я считала себя такой прогрессивной бизнес-леди, что дома задерживаться не собиралась; родится ребенок, посажу его в рюкзачок, и сразу в самолет. Ребенок помешать не может, он меня только лишь украсит. Такая молодая многодетная мама, все успевает: и детей рожать, и бизнесом заниматься, и дети все время с ней. Ну просто-таки идеальная картинка.
Но я же ее не придумала! Я же все это вижу у моих иностранных подружек. У них же дети все время с ними: в самолетах, в ресторанах, на отдыхе! Никто никому не мешает, все счастливы. Почему у меня должно быть по-другому? А ни почему. И не будет. И у меня будет точно так. И я буду тоже современная, спокойная, эмансипированная, буду сама собой гордиться и всем докажу, что старые времена прошли. Теперь и у нас все по-другому. Детей не пеленаем, пеленки не стираем, фотографироваться начинаем с роддома. Никаких предрассудков. Все!
Как говорил один мой старинный друг, ошиблась я жестоко!
Во-первых, во время беременности я жутко комплексовала из-за своего, прямо скажем, далеко не юного возраста. И как я ни старалась себя украсить всевозможными заморскими нарядами, все равно с гордостью свой живот я носить не могла. Мне казалось, что все вокруг думали: "Ну куда лезет эта старая дура? В ее возрасте нужно уже на печке сидеть и деньги на старость копить!"
Чувствовала я себя не очень хорошо, мой муж машину водил как-то рывками (я думала, естественно, что специально), поэтому ездила на работу на метро. Так мы и жили, вместе выходили из дома, он садился в машину, а я шла на метро.
На работу приезжали практически одновременно, вместе открывали дверь и шли в один кабинет. Я к тому времени – уже обиженная на весь белый свет, мой муж – в недоумении, чем это я так расстроена, может, меня кто обидел?
Обидела меня беременность, все беременные очень обидчивые, это у них такое стойкое физическое состояние. Ну а на кого обижаться? Ну, конечно, на собственного мужа! Ну вот почему он не спрашивает меня каждые пять минут, как я себя чувствую? Нет, лучше пусть он меня спрашивает каждую минуту. Или вот почему опять не заметил, что на мне новая кофта? Ну неужели трудно каждое утро говорить: "Ну какая же ты у меня красавица!"
Ну не можешь про кофты запомнить, ладно, у меня их действительно много, ошибиться можно. А просто, не уточняя: "А кофточка тебе эта идет, ну просто супер. И живот не очень большой и тебя даже украшает. И вообще, за тот час, что без тебя в машине ехал, так соскучился, так за тебя волновался. Как хорошо, что мы опять вместе".
Вот что, сложно произнести эти три предложения? Можно их даже наизусть выучить и каждый раз аккуратно повторять. Я даже не замечу, что они одни и те же! Все равно приятно будет, и на душе будет сразу легко и спокойно.
Нет, идет к нашему кабинету и сосредоточенно о чем-то думает. Видимо – не обо мне. Ну почему не обо мне? И вообще, о чем тогда? Наверное, о работе. Ну ты подумай одну минуту обо мне, мне про это кратко расскажи и думай потом себе опять про работу! И я сразу стану само спокойствие и истериками тебя донимать не буду! Нет, никак и ничего не получается.
Мои фантазии постоянно разбиваются об унылую реальность.
– Лена, у тебя плохое настроение? – Боже, ну с чего же оно хорошим-то будет?! Можно, конечно, все мои мысли сейчас повторить вслух, можно записать то, что он будет мне говорить каждое утро, на бумажке и давать ему зачитывать каждый день. Но наверное, не поможет, наверное, все равно найду, на что обидеться. Наверняка зачитывать будет не с теми интонациями, как мне бы хотелось. Грустно. Как там у Лермонтова: "И скучно и грустно, и некому руку подать / В минуту душевной невзгоды…" – во-во, невзгода – это у меня, нет, ну как же верно сказал Лермонтов, как будто сам беременным был!
– Лена, нужно позвонить в Германию.
Опять за свое! А слова любви, а забота? Ведь целый час не виделись.
Может, плюнуть на все? И начать жизнь заново? Заново, наверное, будет все-таки сложновато. Беременной-то… Ладно, буду в Германию звонить, видно, все беременные одинаково депрессивно недоверчивы к своим мужьям, а все мужья беременных совершенно не понимают, что жизнь уже изменилась. Ребенка еще нет, а жизнь уже другая, реагировать надо на все по-другому, начинать постоянно рассказывать своей жене о том, как он, то есть муж, счастлив и как благодарен своей жене.