Почти сразу после свадьбы молодожёны уехали на крайний север. В посёлок моряков-пограничников Кувшинка. Там начал во второй раз служить родине лейтенант Сафронов. Комната в доме, в которой они поселились, ничем не отличалась от тех, в которых жили другие младшие офицеры. В этих домах горел свет, шла вода. Одна из двух конфорок на малюсенькой кухне принадлежала им. Из неё шёл газ. Только вот туалета в квартире, впрочем, как и во всём доме, не было. Туалет для жильцов дома был организован следующим образом: выходите из дома и двадцать шагов налево. Потом, в зависимости от ширины шага, от ста двадцати до ста пятидесяти шагов по тропинке прямо до мостков. По мосткам ещё тридцать шагов в открытое Баренцево море. Там на самом краю стоял туалет – "скворечник", способный обслужить сразу двоих. Это было незабываемо!.. "Скворечник", Баренцево море, Северное сияние! Особенно хорошо было добираться до этого туалета зимой, в метель и в минус тридцать. Незабываемо вдвойне!.. Но они жили в этих домах. Любили, рожали детей, а потом учили их пользоваться "скворечником". Кстати, о детях. В одну из таких морозных ночей Марина почувствовала что-то неладное. Природа сосредоточилась на ней и вскоре выяснилось, что она носит в себе новую жизнь.
Почти одновременно к этой радостной вести добавилась новость наоборот совсем грустная. Заболела мама Марины. Сестра Лариска, никогда не приносившая в семью ничего хорошего из-за бесконечной несносности своего характера, сообщила, что болезнь серьёзная. Ей одной не справиться с уходом за мамой. Галя же в Магадане помогает мужу перевоспитывать врагов революции. Это процесс непрерывный. Его разрешено временно прерывать только в период официального отпуска. А отпуск в сентябре. Тамара в Германии. У неё другая задача. Она должна быть рядом с супругом, создавать уют и гастрономическое изобилие в доме. Чтобы он по случайной ошибке не приземлился на своём парашюте в неправильную часть Германии. Там кормят по слухам очень хорошо. Конечно, есть брат Юра, но он ещё подросток. Марина понимала, что причины, по которым не могут приехать её сёстры – надуманные. Сидеть с тяжело больным человеком, даже если это мама – настоящее наказание. Да ведь и не их, в конце концов, больше всех любила Нина Андреевна, а именно свою младшенькую Маришку. Вот ей и сидеть.
"Делать нечего, – решила Марина. – Надо ехать".
Февраль в Ленинграде, при всей его пронизывающей до костей неуёмной злобе, всё-таки не такой суровый, как за полярным кругом. Находиться в нём было во всех отношениях приятней, чем в Кувшинке с Северным сиянием вместо светлого неба над головой и с "удобствами" в открытом море, которое раскачивало их в такт с волнами. Почти год вдали от Ленинграда, закормленного властью в благодарность за стойкость в блокаде, не сделали Марину сторонницей гарнизонной жизни. Сейчас она опять была дома и образ базы пограничных кораблей был для неё только образом. И тот на время оказался в прошлом. Ей немедленно захотелось окунуться в недоступное там, на Крайнем севере. Поэтому первое, что она сделала, вернувшись в Ленинград – побежала в Елисеевский. Накупила вкусненького. На следующий день Марина подала документы в фармацевтический институт, что находится на улице проф. Попова. На заочный. Обучение в институте предусматривало две сессии. Это означало, что дважды в году у неё появлялась возможность возвращаться в Ленинград, где она могла передохнуть от северного грубого быта. От гнилой замороженной картошки. От проросшего и тут же завядшего лука и селёдки с душком, к которому она никак не могла привыкнуть. Такую бы селёдку в блокаду – это был бы деликатес. Но не есть же её сейчас, когда война закончилась уже шесть лет назад! Позже, помотавшись с мужем за полярным кругом, в Прибалтике и на Дальнем востоке, она поняла, что на самом деле нормально кормилась только Москва. Ленинград – чуть похуже. Но это был рай изобилия по сравнению с Мурманском и той же Кувшинкой. Так что решение с поступлением в институт было хорошо продумано и оправдано. Помимо самого важного – ухода за мамой, в которой прогрессировала страшная болезнь с каждым днём – теперь у неё появилось и осмысленное своё собственное дело. Она больше не была простой женой морского старшего лейтенанта. Теперь она была студенткой-заочницей со своим собственным гражданским статусом и смыслом жизни. И эта студентка через два месяца собиралась, к тому же, стать мамой.
В апреле у Марины родился сын и она, вдохновлённая недавно прочитанным романом Льва Толстого "Анна Каренина", тут же назвала сына Лёвушкой. Это категорически не понравилось двоим членам её семьи: мужу Коле и маме Нине Андреевне. О рождении Лёвушки Коля узнал из телеграммы, полученной им прямо во время несения сторожевой вахты на норвежской границе:
"марина родила три кило мальчика обозвала лёвой ужасно лариса".
Ответная телеграмма была отправлена безо всякого промедления:
"имя не одобряю пусть будет Степан коля".
Так, не задумываясь о последствиях, собирался исправить ошибку своего отца и деда новорождённого пацана молодой моряк, а по рождению кондовый крестьянин, Николай Сафронов.
Но тут вмешалась сила, которую никто уже не принимал в расчёт – бабушка! Она не только настояла, используя свою последнюю волю перед смертью на том, чтобы её внука назвали Владимиром. Она и крещение его устроила не вставая с постели. Нина Андреевна не простила себе до самой смерти, что не смогла повлиять на дочерей и хотя бы одну из них провести через обряд венчания, передавая замуж по очереди одну за одной в руки защитников Советской власти. Полных до неприличного безобразия безбожников. Крещение внука было как бы компенсацией за отдалённость дочерей от православия и её личной индульгенцией. В этот день крестить Володеньку приехал батюшка из Спасо-Преображенского собора, что на улице Пестеля. Тот самый отец Михаил, с которым однажды Нина Андреевна советовалась насчёт Ларискиной болезни ещё в блокаду. А крёстными с большим желанием и охотой согласились стать тётка новорождённого Анна и сын близкой и, наверное, единственной подруги Нины Андреевны – Виктор.
С Виктором немного позже произошло чрезвычайное. Он плавал на небольшом траулере по Балтике. Однажды часть команды, в основном литовцы по национальности, подняли бунт и захватили корабль. Они выкинули за борт всех, кто не захотел подчиниться. Виктор оказался среди неподчинившихся по упрямству души и крепости характера. Он погиб в холодных балтийских волнах. Траулер безнаказанно ушёл в Норвегию. Тогда подобное случалось часто. Жуткие рассказы о сталинских лагерях не добавляли лояльности прибалтийским народам. Они не хотели, чтобы советская система подавления их уничтожила до последнего. Они сопротивлялись, как могли, показывая чудеса мужества и самопожертвования. Жуткая бойня в Катыне, устроенная большевиками в начале войны и унёсшая жизни почти пяти тысяч ни в чём не повинных поляков, этому способствовала в полной мере. А маленький Володенька остался без крёстного. Успевшая влюбиться в Виктора всей своей поэтической душой и сердцем, крёстная Аня ещё долго не верила в произошедшее. Она ждала, что он если не сегодня, так завтра обязательно вернётся. Позвонит, они встретятся. Заберут крестника и пойдут вместе в зоопарк. Потом пойдут в ресторан или в театр… Это было в последний раз, когда она поддалась чувствам и позволила себе расстроиться от любви. Наверное, именно эта трагедия стала главной причиной наступившей долгой болезни Ани. Со дня известия о гибели Виктора и до самой смерти она не справлялась с жизнью и её разносторонними, порой, слишком жестокими проявлениями без рюмки. Она долго не могла сделать выбор в сторону какого-либо крепкого напитка, да и выбор-то был совсем небольшой. Вскоре она остановилась на обычной водке. Теперь у неё было две страсти – поэзия и "Московская особая".
13
Нины Андреевны не стало в середине июля. Её похоронили на староохтинском кладбище. По странному стечению обстоятельств от её могилки с простым деревянным крестом был хорошо виден чёрный мраморный памятник цыганки Кармен. Той самой Кармэн, которая разрушила счастье и жизнь самой Нины Андреевны много лет тому назад. Теперь соперницы покоились рядом и, наверное, ненависти больше не испытывали. Десять лет, прошедшие со времени гибели любимого обеими женщинами Григория, примирили их навеки. Его сын – Юра, своевольный подросток, чертами лица, характером и всем своим внешним обликом повторяющий отца, первое время часто навещал могилу матери. Сёстры после похорон разъехались по местам службы своих мужей. На Крайний север, прихватив грудного Володеньку, уехала Марина. В уютной Магдебургской квартирке в восточной Германии снова воцарила Тамара для производства кулинарных чудес и личного счастья своего мужа. Галя вернулась в Магадан, где вдвоём с главой семьи продолжила "перевоспитывать" героев войны и тех, кто попал к ним на перевоспитание по ошибке или по злому умыслу доносчика. В квартире стало просторно. Никогда не покидавшей Ленинград Лариске походы на кладбище откровенно не нравились. Как она любила говорить: "Меня это расстраивает. Я переживаю, и от этого ещё больше расстраиваюсь… Даже не уговаривайте – не пойду…".
Поэтому уход за могилкой по умолчанию лёг на Юрины плечи. В один из дней он остановился у памятника Кармен и долго рассматривал высеченный на его фасаде портрет цыганки в надежде понять своего отца и, если получится, то и простить.
– А позолоти ручку, миленький! Дай я тебе погадаю, жизнь твою по полочкам разложу, от сглаза избавлю… – рядом с Юрой стояла немолодая цыганка. Вдруг, прервав свой монолог, она схватила его за руку: – Гришенька!? О, Господи!.. Нет! – Прости меня, малец, дуру старую. Совсем голова помутилась, – воскликнула она. – Не сын ли ты Гришки нашего? Уж больно похож.