Ковалев молча ждал, что будет дальше. Но дальше случилось неожиданное: налетела собака и цапнула его сзади за ногу. Ковалев развернулся и наподдал ей под брюхо, несильно, но собачка отлетела к дверям и оглушительно завизжала.
- Ты что? Ты что делаешь, совести нет, да?? - закричал чернявый и бросился на Ковалева. Ковалев хотел отступить, но сзади снова атаковала собака, и пока он отпихивал ее ногой, хозяин вцепился ему в горло.
От удивления Ковалев отреагировал не сразу. Почувствовав, однако, что чернявый душит не шутя, дал ему коленом между ног. Чернявый разжал руки и согнулся, Ковалев рванулся в комнату Ирки, захлопнул за собой дверь и остановился в темноте, не зная, как быть дальше.
Истошный лай через некоторое время затих. Ковалев пощупал укушенную ногу, обнаружил на штанине следы зубов, ругнулся. "Ну, бывает же такое. Во жизнь, гадство. Дикий бред какой-то. Фарс…"
Он закурил. Руки ходили ходуном, он с трудом прикурил, хотел сунуть горелую спичку в коробок - не попал, бросил на пол.
Прошло, наверное, около часа, когда во входной двери повернулся ключ. Ковалев услышал собачий визг и голос хозяина:
- Ага, пришла! Хорошо. Он там сидит. Но предупреждаю: пусть только выйдет!
- Кто сидит? - спросила Ирка.
- А кто тут к тебе ходит? Сама не знаешь, да?
Ковалев открыл дверь.
- Ира. Ты извини… Это я… Я не виноват…
- Не надо объяснять, - сказала она, сбрасывая с ноги сапог. - Посиди пока там.
- Но я же…
- Помолчи - я тебя прошу. - С этими словами она вошла в комнату чернявого. Собачий визг стих, и голоса зазвучали тихо-тихо.
Ковалев стоял в дверях, соображая: остаться ему или уйти. Решил остаться - из упрямства.
Она вошла в комнату - он посторонился - закрыла дверь, включила свет.
Взглянула на него:
- Ты здесь давно?
- Давно.
Она взяла сигарету.
- Ты извини, - опять сказал он.
- Ничего. Это ерунда…
- Понимаешь, эта тварь меня цапнула, я ее пнул. А квартирант психованный какой-то, душить меня стал…
Она молча курила. Потом сказала:
- Ладно.
У него пересохло во рту, он тоже закурил.
- Кто он, квартирант твой? Деньги платит, да?
- Да, - кивнула она.
Потом он сказал:
- Ну вот, познакомились… Наверное, мне надо уйти.
Она вздохнула.
Он закусил губу.
- Дура ты, Ирка! - И отвернулся.
Она вздохнула, рассеянно повертела сигарету в длинных пальцах.
- Конечно, дура, - согласилась она. - Я же тебе говорила… Сама дура и нужен мне, понимаешь ли, дурак. С дураком-то мы обязательно поладим.
- Сомневаюсь, - буркнул Ковалев.
- Что?.. А, ну да: ты ведь умный. Умные всегда во всем сомневаются.
- Ну, - кивнул Ковалев.
Она опять вздохнула:
- Значит, тебе умная нужна, не я.
- Эх ты… - Он поднялся, у дверей остановился, постоял и сказал упавшим голосом: - Совсем уходить, да?
- Ну, можешь ботинки оставить. Чтобы в следующий раз причина вернуться была: я тут у вас, мол, случайно ботинки оставил.
- Что ты говоришь?
- То и говорю - уходи.
- Что ты говоришь? - с отчаянием повторил он. - Разве так можно говорить живым людям, а? Разве ты не понимаешь? Может же что угодно случиться… А вдруг тебя больше никто никогда не полюбит?
- Ну и пусть, - угрюмо сказала она и смяла сигарету.
Он махнул рукой, в коридоре стал натягивать пальто, путаясь в рукавах. Она стояла в дверях и молчала.
- Ирина! - донеслось из комнаты квартиранта.
- Что?
- Он ушел?
- Да, ушел! - ответила она, глядя Ковалеву в глаза.
Залаяла собака. Ковалев захлопнул за собой дверь и внезапно осознал, что этого порога ему уже никогда не переступить. Прислонился спиной к двери, постоял, слушая, как затихают всхлипывания собачонки.
Быстро шагал к остановке. Мысли были почему-то хорошие, спасительные: "Ничего же не случилось. Ну, бывает, поссорятся люди, и что? Мирятся же потом. Тут еще собака эта… Укусила, дрянь, до крови… Бешенством, что ли, заболеть? Вот будет номер!.. Ну ничего, ничего. Переживем. Всякое бывает - и ничего, живут люди, с мостов, как безработные у Маяковского, не бросаются…". И тут же вспомнил: нет, бросаются. Еще как бросаются.
* * *
На троллейбусной остановке было людно. За остановкой чернело угасшее небо и выл в пустоте ветер. Казалось, там, за остановкой, уже нет земли: бросишься вниз - и полетишь. И будешь лететь долго-долго. Пока не умрешь.
Ковалев прошел мимо остановки. Люди, как по команде, повернулись к нему, но никто из них не удивился, не крикнул предостерегающе. Он прошел мимо них быстро, как только мог, будто торопясь по неотложному делу. Еще два-три шага - и он провалился бы во тьму, подступившую к самой кромке обрыва. Но оказалось, что обрыв вблизи оказался не таким уж крутым. Ковалев разглядел занесенный снегом склон, а внизу - черные коробки гаражей с петлявшей между ними белой дорогой, а дальше - фонари, дома, и чем дальше - тем больше фонарей и домов, до самого горизонта.
Ковалев остановился, бессмысленно глядя вниз. Те, на остановке, молчали, повернув к нему белые лица. Подъехал троллейбус, люди тут же отвернулись, полезли в освещенные двери…
Ковалев подождал, пока троллейбус скроется за поворотом, и пошел по обочине. Он шел быстро, и слева к нему медленно поворачивались другими боками серые дома, похожие на стадо уснувших слонов.
Спустился с горы, перешел трамвайные рельсы, вышел на проспект. Здесь было оживленно, горели желтые фонари, трепался на ветру транспарант, призывавший граждан заботиться об экономии электроэнергии.
Ковалев шел, глядя прямо перед собой, не замечая прохожих, не видя ничего вокруг.
На пути попался телефон-автомат. Он нащупал в кармане монетку, набрал номер. Автомат благополучно проглотил монетку и ни с кем не соединил.
Ему стало зябко, и еще он чувствовал легкую печаль оттого, что приходится вот так буднично прощаться: не с миром, нет - с собой, уходящим.
Он брел, бормоча себе под нос, продолжая незаконченный, как ему казалось, разговор.
- Ты не только меня - ты себя не любишь.
- Не люблю.
- Ну и плохо.
- А не за что мне себя любить. И вас всех - тоже.
- А любят не за что-то. Любят так просто. Ни за что.
- Слышала. И ненавидят так просто. Ни за что.
- Нет. Ненавидят за что-то конкретное. За плохое. А любить можно за что угодно. За силу и за слабость, за пользу и за вред. Как животных любят. Кошек. Зверюшек разных никчемных…
- Вот я и ненавижу за конкретное. За плохое. Отстань!
- И меня - за плохое?
- А тебя мне за что ненавидеть? Тебя я просто не люблю.
- Это еще хуже.
- Может быть. Зато в душу тебе лезть не буду. Живи спокойно.
- А я не могу без тебя жить спокойно. Я не хочу без тебя жить спокойно. Не могу!
Он задохнулся, приостановившись на мгновение и почувствовав: что-то внутри него, наконец, оборвалось. Какая-то струна, соединявшая его душу с богом, вселенной, - со светом. Струна лопнула и закачалась во тьме с пронзительным, постепенно гаснущим звуком.
3. Ибо крепка, как смерть, любовь
Ковалев вышел на площадь. Протолкался сквозь толпу, сгрудившуюся на остановке, прошел мимо театра и громадного здания обкома, и остановился на мосту. Внизу в бело-серых берегах клокотала черная незамерзающая речка.
Уткнулся носом в перчатки. Закрыл глаза. Голоса всё ещё звучали, - хотя и немного глуше.
- Я знаю, почему ты вспоминаешь свой интернат. Потому, что вас там жалели.
- Детей и так жалеют…
- Нет, не жалеют. Их редко жалеют, "нормальных". Тебя вот пожалели?.. А там, в интернате, вас по-настоящему жалели. Бедных. Убогих… Даже пословица есть такая: дурака всегда жальче…
- Жальче… да не всегда, - сказала она.
- Это тебе повезло просто, интернат такой хороший. Сама же говорила - в Октябрьском настоящий дурдом был. Били.
- Нас тоже били. Не учителя, не воспитатели, а местные. Ребята, да и мужики, бывало. Бабы. Бабы - они ведь злее мужиков бывают, особенно, когда пьяные. Где какая пропажа, хулиганство - кто виноват? Интернатские. У нас девочка была, Валерия - ее женщины смертным боем били, она у них бутылку водки стащила. Да баловалась она, не понимала, она и пить-то еще не умела. А они - всерьез. Доярки. Затащили за коровник - и ну молотить. Сапогами даже. Мужики оттаскивали… А ты говоришь - "жалели"…
Ковалев глядел в черную воду: некому нас, убогих, жалеть. Мы ни себе, ни другим не нужны. Меньше народу - больше кислороду…
Рядом остановились две девицы. У них были слишком громкие голоса.
- …Ну, а он?
- А он - иди ты на х…, корова!
- А ты?
- А я ему как уе… сапогом по яйцам!
Ковалев отвернулся, зажмурился. Бедные, бедные.