- Да, пап. И к тому же это ему очень нравится. Он предпочитает фильмы о фаруэсте и еще те, где показывают кровавые преступления. Он сам мне сказал.
- Ну и ну! Никогда бы не подумал, что де Цикада…
- Вот видишь, - говорит мадам Сердоболь, - как часто можно ошибаться в людях.
Жако чешет макушку.
- Ты там вшей хотя бы не подхватил? - спрашивает мать.
- Нет, мам. Вроде нет.
- В твоем кино должно быть полно всякого отребья.
- Я же тебе говорю, мама, туда ходит мсье де Цикада.
- Подцепить вшей может кто угодно, - говорит Сердоболь. - Вот я, например…
- Знаем, знаем, - обрывает супруга. - Ты их подцепил в армии.
- Гниды! Они до того меня довели, что я просто рассвирепел. Как поймаю какую-нибудь, да как зацеплю ее меж ногтями, и хрррусть, давай ее мучить до наступления смерти. Ах, мерзкие твари!
- Ой, пупсик, до чего же ты у меня кровожадный!
- Что бы там ни было, я считаю, Жаку предпочтительнее в этом зрелищном зале больше не появляться.
- Но ведь у меня нет вшей!
- Посмотрим, посмотрим.
- Пап, неужели запретишь?
- Я подумаю. Подумаю. Во всяком случае, следующее воскресенье ты проведешь с нами и Маньенами. Мы поедем на прогулку в лес.
- Ну вот!
Сначала он дуется. Старшей сестре, Доминике, начхать, она всем своим видом демонстрирует свою взрослость. Зато Камилла обижается. Потом они отстают от взрослых. Идут молча.
Под деревьями растут какие-то маленькие цветочки, бледненькие, на коротких стебельках. Камилла срывает один из них и сует Жако под нос:
- Понюхай!
Жако ответственно шмыгает носом.
- Не пахнет, - говорит он.
Она срывает другие. Он рассеянно за ней наблюдает.
- Ты не поможешь мне? - спрашивает она.
Он подключается к поискам, которые его мало интересуют. Камилла уже успела набрать целый букет.
- Красивые, - говорит она. - Голубые.
- Тебе идет, - говорит Жако.
- Какой ты галантный.
Для солидности Жако вытаскивает из кармана большой складной нож с пилками, крюками и отвертками. Раскрывает большое лезвие и принимается элегантно чистить себе ногти.
- Что ты думаешь о моей сестре? - спрашивает Камилла.
Он решительно запускает свою финку в ствол дерева, но промахивается - оружие падает на землю.
- Плевать я хотел на твою сестру, - говорит он, поднимая нож.
- Сядем? - предлагает Камилла.
Они нашли подходящее местечко. Жако очистил свой участок земли от веточек, которые могли бы создать неудобство для сидения, и уселся. Камилла плюхнулась возле него. Ай! взвизгнула она, после чего принялась вытаскивать из-под себя сучки и камешки и отбрасывать их вдаль. Жако несколько раз вонзает свой кинжал глубоко в перегной - сразу чувствуется запах плоти погибших грибов, - затем, передумав, подбрасывает холодное оружие и ловит его плашмя на ладонь.
- Ты порежешься, - говорит Камилла.
Он даже не пожимает плечами.
- Ты порежешься, - повторяет Камилла.
Он кладет растопыренную пятерню на землю и принимается быстро втыкать нож между пальцами.
- Не хочу даже смотреть, - говорит Камилла.
Она отворачивается. Жак прерывает свою игру.
- Ты ходил в кино на этой неделе? - спрашивает она.
- Да. В четверг. А если бы меня не упекли на прогулку с твоими родителями, то пошел бы и сегодня.
- То, что ты сейчас сказал, не очень-то любезно по отношению ко мне.
- Признайся, ведь невесело гулять с предками.
- Да, но ведь здесь я!
- Да, конечно. Но если бы не ты, какая скучища, какая скучища! К счастью, не все воскресенья такие. На следующей неделе в "Рюэйль-Палласе" будут показывать стоящий фильм, про преступления Борджии.
- А о чем это?
- О папах, куртизанках и отравлениях.
- Да ты что!
- Говорю тебе. Эту историю я знаю и уже видел афишу. Так что могу себе представить.
- Я бы хотела посмотреть.
- Хочешь, я свожу тебя тайком?
- Ой, нет! Я боюсь. Если об этом узнают, мне влетит.
- Ну тогда сиди дома. Ты никогда не узнаешь, как Папа Римский ухитрился отравить свою дочь.
- Ты мне потом расскажешь, ладно? А как это у Папы может быть дочь?
- Как? Да так. Папой может быть кто угодно, главное, чтобы избрали.
- А ты мог бы быть Папой?
- Естественно. И ничто мне не мешает когда-нибудь им стать.
- А как же ты тогда на мне женишься? Ведь ты женишься на мне, да? Обещаешь?
- Посуди сама, как только я становлюсь Папой, я - непогрешим и могу издать указ, что Папа имеет право жениться.
Камилла поворачивается к нему:
- Ты сделаешь это ради меня?
- Конечно.
Она прижимается к нему, берет его за руку и целует в щеку.
- Какой ты добрый, - говорит она.
- Это что, - говорит Жак. - Сейчас я тебе покажу, как целуются в фильмах, которые тебе запрещают смотреть.
Он хватает ее и показывает как.
- Ты меня обслюнявил, - отталкивая его, говорит Камилла.
Он показывает еще раз.
- Ты мне в рот слюны напустил! - кричит она. Появляется Доминика.
- Вас искали, - высокомерно объявляет она. Доминика, это еще ничего. Вот папаше Маньену такие штуки совсем бы не понравились. Если когда-нибудь он застанет их за этим делом, то все.
Он их застает:
- Отныне мои дочери не будут общаться с вашим сыном. С вашим сыном, - и добавляет: - С этим подонком!
Затем он переезжает, и прогулки по лесу с Доминикой и Камиллой прекращаются.
Ill
Он играл на трубке, выдувая звуки через нос, и в этот момент прозвенел будильник. Трубка была особенной, она не имела ничего общего с обычной трубкой, как корнет-а-пистон не имеет ничего общего с обычной трубой. Он давал сольный концерт, ему аплодировали. Он дотянулся рукой до будильника и выключил джаз. Еще какое-то время он забавлялся, думая о своем сне, пока не вспомнил, что ему предстоит закончить симфонию в ля-бемоль, так сказать, миноре.
Откинув одеяло, он спрыгнул с кровати и посвятил традиционные полчаса занятиям физической культурой с привлечением гантелей и эспандера. Он так старался, что уже не мог отчетливо воссоздать свое музыкальное детство; воспоминания прояснились, когда щетина на намыленной щеке исчезла под лезвием жиллетт: он увидел себя пятилетним мальчуганом, играющим на пианино перед избранной публикой. Его отец граф де Цикада долго не решался уступить призванию сына, так как предпочитал для него дипломатическую карьеру, но в конце концов уступил. В семь лет Жак играл матери Баха-отца, в восемь - изобрел семидырную сфингу, в девять начал сочинять. В пятнадцать лет он снова доказывает свою гениальность раздвоенным концертом с зачесом против шерсти для трубчатой кифары и бирманской свирели (оп. 37).
Окуная голову в таз с теплой водой, он вспоминает о своей знаменитой опере "Артемидор из Дальди, или Власть Грез"; насухо утирая лицо, воссоздает в памяти один из самых блестящих этапов своей карьеры, сотрудничество с Русскими Балетами, которым он подарил Жар-птицу, Петрушку и Весну Священную. Он заканчивает одеваться на только что завершенной греко-китайской синтетической безделице (оп. 236). Затем выходит из дома. Музыка закончилась.
Он стучит в окно консьержке. Заходит, чтобы забрать корреспонденцию. Консьержки нет, зато есть ее муж, который несколько дней назад впал в маразм.
- У меня всесе зашибибись, зашибибись вовсюсю, - заявляет персонаж.
- Спасибо, у меня тоже все в порядке, - отвечает Жак. - Зашибись.