Луи-Филипп де Цикада, обоими кулаками опираясь на колени, Луи-Филипп де Цикада, согнувшись, дышит просто ненормально, то есть начинает осознавать свое дыхание из-за того, что в данный момент оно работает неважно. Нельзя сказать, что он, Луи-Филипп де Цикада, задыхается, нет, так сказать нельзя, но в данный момент он удручен; в момент, последовавший за осознанием своего затрудненного дыхания, Луи-Филипп де Цикада удручен сужением легких, легочных мышц, легочных нервов, легочных каналов, легочных сосудов, это что-то вроде удушья, но не того, что сдавливает горло, сжимает глотку сверху, а удушье, которое начинается снизу, которое охватывает одновременно с обеих сторон, это удушье всей грудной клетки, полное сковывание дыхательных путей. А теперь, а теперь становится еще хуже. Это удушье берет не за горло, как если бы мощные руки сжимали шею, нет, это удушье поднимается из мрака диафрагмы, распространяясь от самого паха до трахей, а еще это удушье тоски, крах настроения, кризис сознания. А теперь, а теперь становится еще хуже, ибо это страшнее, чем сковывание, страшнее, чем сдавливание, это - физиологическая пропасть, анатомический кошмар, метафизический ужас, возмущение, стон; сердце бьется слишком быстро, руки судорожно сжимаются, кожа потеет. Луи-Филипп де Цикада подобен рыбе, брошенной на дно лодки, он в отчаянии разевает рот, поскольку чувствует, что сейчас умрет, поскольку чувствует, что уже умирает. Но Луи-Филипп де Цикада, неподвижно застывший в кресле, заброшен в мир, где людям дышится труднее, чем рыбам, выуженным из воды, Луи-Филипп де Цикада не умрет, хотя чувствует, что умирает, он не умрет, по крайней мере, на этот раз, он дышит все глубже и глубже, но его дыхание замирает, уже ничто не проникает в грудь, кажется, он больше не выдержит, и все же он держится. Большой атмосфере, окружающей земной шар, на котором живет Луи-Филипп де Цикада размером с вошь, этой большой атмосфере не удается, хотя он судорожно открывает пасть, беспрестанно увеличивая амплитуду, этой большой атмосфере никак не удается просочиться в его глубины, в глубины человека размером с вошь; там внутри есть маленькое пространство, куда она, большая атмосфера, не проникает вовсе, маленькое, разветвленное, словно два сросшихся дерева, пространство, которое отторгает большую атмосферу.
Тереза настаивает:
- Ну что? Сделать тебе укол?
Он что-то сипит. Кивает.
- Филонтин или ничтотин?
О, ему уже все равно.
Люлю Думер смотрит на него с жалостью. Бедный дяденька, думает она, даже не в силах выбрать себе лекарство, а ведь лечение - штука серьезная. Тереза идет за шприцем и снадобьем, Тереза идет кипятить воду. Все это время Лу-Фифи продолжает борьбу, свой одиночный бой, свои легочные маневры; обильно течет едкий пот. Взгляд Лу-Фифи уходит в такие дали, которые невозможно даже представить. Бедный, бедный дяденька, думает она, Люлю Думер.
- Готово! - кричит Тереза.
Он встает. Опираясь на стул, стол, доходит до кровати. Отстегивает подтяжки, расстегивает ширинку, задирает халат, спускает штаны, затем трусы и ложится, продемонстрировав свои ягодицы Люлю Думер, которая думает, да-а, ну и оригиналы же они здесь.
Тереза щупает ягодицу, ищет удобное место, которое в итоге находит, трет кожу ватой, пропитанной спиртом, и раз! втыкает иглу, после чего наркотик медленно вливается в кровь. Бездыханный де Цикада экзальтированно таращится в потолок; у него отсутствующий вид. Выбитый из колеи переживаемой агонией, он истекает потом и судорожно сжимает пальцы. Кажется, он сейчас умрет, судя по его глазам, он уже очень далеко. Нет, он не умрет, нет, он не умрет; проходят удручающие минуты, постепенно удушье отпускает, сжимавшийся панцирь, сдавливавший грудь, дает слабину, и время от времени де Цикаде удается глубоко вздохнуть; проходит еще несколько минут, распростертый плашмя де Цикада дышит более или менее нормально, в забитых слизью легких начинает свистеть и булькать. Лу-Фифи лежит молча и неподвижно.
- Оставить тебя одного? - спрашивает у него Тереза.
Он закрывает глаза, затем их снова открывает, торжественно. Тереза накрывает его одеялом. Уводит Люлю Думер.
Из комнаты Терезы видны бурлящие и блестящие парижские холмы, Люлю Думер смотрит и заявляет:
- Как здесь классно! Провинция может отдыхать.
Тереза достает из-под кровати бутылку шартреза.
Протягивает Люлю Думер маленькую чашечку, себе наливает в стакан из-под зубной щетки.
- Сколько сейчас времени? - спрашивает Люлю Думер.
- Одиннадцать часов.
- Уже одиннадцать. И часто тебе приходится его колоть?
- Говори тише, не то разбудишь. Когда он чувствует, что болезнь подступает, или когда я ему нужна, он стучит в стенку, и если я здесь, то иду к нему. Но обычно его прихватывает ночью, а ночью я почти всегда здесь.
- Он тебе платит?
- Он делает мне маленькие подарки, но я бы ухаживала за ним и без этого. По-дружески.
- А что с ним происходит? Штрангулеты?
- Что?
- Штрангулеты. Так это называется у нас в Танкарвиле, в районе Нижней Сены.
- Нет, эта болезнь вряд ли известна вашей деревенщине, поскольку она совсем новая, к тому же экзистенциальная.
- А как ты можешь это объяснить?
- Говорю же тебе, экзистенциальная. Название известно, а вылечить невозможно.
- А вши - тоже болезнь?
- Может быть. Не исключено, что тоже экзистенциальная. Надо спросить у доктора.
- Что бы там ни было, но, судя по всему, бедный старик ужасно страдает.
- Он не такой уж и старый.
- А кто он по профессии?
- Поэт.
- Как Малларме?
- Да.
- Такой же знаменитый?
- В Рюэйле - очень известный, в Нантере и Сюрене - чуть меньше.
- Слушай, а это правда, то, что я прочла в картах?
- Да. Жена его бросила, но не ради другого мужчины.
- А ради чего?
- Подумай.
- Я даже не знала, что такое бывает.
- Да уж, пакость, конечно, но на белом свете чего только не бывает.
- А он все еще любит ее, ну, ту женщину?
- Похоже на то.
Раздается глухой стук в стену.
- Он меня зовет, - сказала Тереза.
Они допили шартрез.
- Извини, малышка, - сказала Тереза, - пойду посмотрю, что ему от меня надо.
Они вышли. Люлю Думер пошла к своей комнате, Тереза вошла к де Цикаде. Лампа у изголовья освещала лицо утопленника, которого вытащили на берег. Де Цикада закрыл глаза.
- Плохо, да? - тихо спросила Тереза.
Де Цикада даже не пошевелился.
- Лу-Фифи, - вполголоса позвала Тереза.
Де Цикада открыл глаза.
- Плохо, да?
- Морфин, - произнес де Цикада.
- Ты хочешь, чтобы я тебя прикончила?
- Морфин, - произнес де Цикада.
- Не хочешь подождать? Может, пройдет само?
- Морфин, - произнес де Цикада.
- Хорошо, сейчас мы тебя доконаем.
- Спасибо, - прошептал де Цикада и устроился поудобнее, вытянувшись во весь рост в расширившемся от укола, экстатическом пространстве.
Наутро у него внутри еще что-то хрипит, нечто с металлическим, вернее, с металлоидным, чуть ли не с серным привкусом, а солнышко уже плывет высоко в небе. Де Цикада, напевая, встает, к раковине идет, наспех умывается, гигиена это не для поэтов, тщательно и изысканно одевается, выходит и недоверчиво принюхивается к свежему воздуху; решается наконец на улицу, в меру проворно, приветствует людей направо-налево, входит в кафе к Артюру, приличное, кстати, заведение, подсаживается за столик к уже сидящему там Сердоболю, поскольку тот всегда платит за выпивку, они поздравляют друг друга с хорошей погодой в такой и до чего ж славный денек и заказывают самый крепкий аперитив, известный на тот час.
- Как поживают твои носки? - спрашивает де Цикада.
- Скорее неплохо, - отвечает Сердоболь, который их производит и не имеет на этот счет никаких предрассудков.
Когда-то давным-давно Сердоболь породил на свет оду, одну-единственную оду - было ему лет восемнадцать, он взял в руки перо и целый месяц корпел над восьмисложниками, - с тех пор питал слабость к искусствам, благоговел пред поэзией, пред интеллектуалами, а посему восхищался де Цикадой тем паче, что тот был, похоже, единственным великим человеком в Рюэйле, пусть и не слишком знаменитым, поскольку слава его, судя по всему, не простиралась за пределы этого посредственно пригородного местечка.
- Коль носки поживают неплохо, то неплохо и все остальное, - изрек де Цикада.
- Черт возьми! - рассмеялся Сердоболь. - Носок - один из признаков общественного процветания.
- Прекрасно! - воскликнул де Цикада. - Прекрасно, Сердоболь! А как же поэзия?
- Оставляю ее вам, де Цикада. Вы прекрасно знаете, что я всего лишь бедный мелкий производитель, заурядный буржуа.