* * *
"Ливневые дожди", - третий день подряд уныло объявлял диктор. В бригаде сначала все обрадовались передышке, потом заскучали. Кто сел писать письма домой, кто неумело штопал прорванные штаны.
Разговоры велись, в основном, вокруг Москвы и института. Ромка, вспомнив о своих прямых общественных обязанностях, сел с Мишкой создавать стенную газету. Передовицу быстро, нисколько не задумываясь, написал Стас.
Она называлась "Все силы - уборке" и подозрительно смахивала на аналогичную статью в районной газете.
- Так должно и быть, - безапелляционно заявил в ответ на сомнение редколлегии Стас. - Иначе какая же это передовица?
Фельетон взялся писать. Светик.
- Если про меня - не пропущу! - свирепо вытаращил на него глаза Мишка. - Я - тоже член редколлегии!
Хотя Светик отпирался, но по его лукавым глазам чувствовалось, что Мишка недалек от истины.
- А что еще в газету поместим? - спросил Рамка, отвлекая его внимание от фельетона.
- Ну, кому что снится!
- Старо! А потом это обычно в новогодний номер!
- Старик, надо ломать традиции.
Ромка, по-прежнему не убежденный, спросил Василия, уютно устроившегося у раскаленной печи и углубленно изучающего пожелтевший журнал "Птицеводство":
- Вась, как ты считаешь, что в стенгазету надо?
- Фельетон есть?
- Будет.
- Тогда научную статью, - Василий поднял палец. - Для равновесия. Чуешь?
- А про что научную статью?
- Про что угодно. Про озеро Лох-Несс, например.
- Так про него сто раз писали.
- Напиши сто первый, все равно интересно, - резонно заметил Василий.
- Уж лучше на историческую тему, - решил Ромка. - Пожалуй, я свою теорию изложу.
- Ты? - поразился Михаил. - У тебя есть теория? Интересно какая?
- Философская, - гордо изрек Ромка. - Про спираль. Я ее еще весной открыл.
- Про спираль? - недоумевал Михаил.
- Ну, да. Что общественное развитие идет вверх не прямо, а по спирали.
- Это закон отрицания, - вмешался более грамотный Василий, уже сдавший диамат.
- Не знаю, мы этот закон не проходили, - отрекся Ромка. - У меня свой, мною лично придуманный.
- Ну-ка, ну-ка! - заинтересовался Василий. - Люблю поспорить!
- Значит, так, - Ромка сел на стол, забыв про стенгазету, и, болтая нотами, начал: - В каждом общественном строе есть свои формы правления, так?
- Ну, допустим, - не понимая, куда он клонит, согласился Василий.
- Так вот они совпадают, только становятся другого качества.
- Кто они, что совпадает? - продолжал не понимать Василий.
- Ну, формы правления же. Приведу пример. При рабовладельческом строе была диктатура?
- Была.
- И у нас диктатура, только не какой-то кучки или одной личности, а пролетариата.
- Можно согласиться. Но кроме рабовладельческого строя есть еще феодализм и капитализм.
- Пожалуйста. При феодализме диктатура - это абсолютная монархия. А при капитализме - фашизм. Гитлер, Муссолини.
Василий почесал в затылке:
- Значит, король - диктатор?
- Конечно! Вспомни Людовика Каторза. "Король - солнце". Уж куда дальше! И с демократией так же.
- Что с демократией? - насторожился Василий.
- В рабовладельческом строе была демократия? Афины, например?
- Ну, была.
- Так. Есть так называемая буржуазная демократия, которой пользуется практически правящая верхушка, так?
- Допустим.
- И есть наша демократия - абсолютного большинства.
- Не спорю. А как же феодализм?
Ромка запнулся, а потом его лицо просияло.
- Ну, как же! Феодальная раздробленность.
- Какая же это демократия? - сбычился Василий.
- Очень просто. Феодалы были все равны, потому и раздробленность.
- Демос - народ, кратос - власть! - взревел Василий. - Не знаешь, что слово "демократия" обозначает!
- Скажи мне, Васенька, слово "демократия", какого происхождения? - елейным голосом спросил Ромка. - Греческого?
- Конечно! - враждебно на него поглядывая, нехотя согласился Василий.
- И родилось это понятие, если не ошибаюсь, в Афинах?
- В Афинах, - выдавил из себя Василий.
- Так какая же это власть народа, - торжествующе заорал Ромка, - когда у каждого свободного гражданина в Афинах были рабы? Они, как известно, в управлении не участвовали, а были бессловесной машиной. Значит, что?
- Что? - опешил Василий.
- Значит, демократия - это равенство среди граждан правящего класса. А потому феодальная раздробленность - тоже демократия.
- Нет! - заорал Василий.
- Да! - так же громко ответил Ромка. И оба вперились в друг друга глазами.
- Ладно, - угрожающе заявил Василий. - Мне, видать, тебя не переспорить. Пошли к ребятам, они тебе покажут феодальную раздробленность.
Вскоре из спальни раздался страшный крик.
Михаил, переписавший к тому времени красивым почерком передовицу, прислушался, вздохнул и начертал "Кому что снится". Ему, Михаилу, лично приснился жареный гусь. Ромке - будто он танцует танго с кобылой Машкой. Натэллочке - коробка конфет "Птичье молоко". Андрея он изобразил скачущим на коне с шашкой и атакующим стройные ряды колосьев. Василию приснилось, что ему в горло вцепился нищий студент и поет "Дай копеечку". Он так увлекся, что, когда наконец Светик притащил свой фельетон, места уже не осталось.
- Давай! Не про меня? Поместим в следующем номере, - милостиво согласился Мишка.
Потом девочки вдруг увлеклись своеобразной игрой, которая называлась "выяснять отношения". Первой начала Алка. Перехватив Ромку, который, увлеченный своей теорией, шел доругиваться с Василием, она тоненько сказала:
- Можно тебя на минуточку?
- Опять кто-нибудь влюбился? - саркастически заметил Ромка.
Алка на него смотрела серьезно и очень нежно.
- Что-нибудь случилось? - встревожился Ромка.
- Ром. Ты как ко мне относишься?
- Что за ерунда? Положительно, конечно. Ну и что дальше?
- А теперь ты спроси, как я к тебе отношусь.
- А как ты ко мне относишься? - повторил безразлично Ромка.
- Я тебя люблю!
- Что?
- Просто обожаю.
- Сдурела?
Алка вместо ответа подняла глаза к потолку, потом перевела их на кончик носа и внезапно посмотрела на него, в упор, глаза в глаза.
- Мать, тебе что, нехорошо?
Та разочарованно махнула рукой:
- Деревня. Это называется "строить глазки". Еще гимназистки умели.
Ромка обозлился:
- Что за мещанские манеры! Может быть, ты еще в бутылочку предложишь сыграть?
- Может быть, - Алка смерила его высокомерным взглядом и плавно пошла на женскую половину. Там раздался дружный хохот. Ромка, так ничего и не поняв, недоумевая, направился к себе.
Потом на отлов вышла Натэллочка. В красивом брючном костюме, в меру накрашенная, она попалась навстречу Мишке, который вывешивал стенную газету. Злые языки утверждали потом, что он сдался без боя и что вроде из-за печки долго раздавались чмокающие звуки, напоминающие поцелуи. Во всяком случае он долго потом сидел на кухне и, затягиваясь самокруткой, мрачно вздыхал.
- Ты чего? - спросил его Светик, пришедший туда в поисках чего-нибудь вкусненького.
- Она сказала, что полюбит меня, - трагическим голосом сказал Мишка.
- Кто она?
- Натэллочка.
- Ну и радуйся!
- Так она поставила два взаимоисключающих друг друга условия.
- Какие?
- Чтоб похудел и чтоб бросил курить.
- Так давай!
- Как же? Если я брошу курить, обязательно еще растолстею. О, женское коварство! - Мишка горестно сплюнул крошку махорки.
Неожиданно в контору заявился мокрый и грязный Андрей.
- Застряли, понимаешь, - объяснил он радостно. - О, стенгазету выпустили? Молодцы! К ужину не запоздал? А где Стас? Стас, пляши, тебе телеграмма.
Пока Стас пытался изобразить лезгинку, погрозил ему шутливо пальцем:
- Пытался скрыть от нас, не выйдет!
- Ладно уж, давай телеграмму, - смущенно ответил Стас.
- Товарищи! - подняв руку, громко сказал Андрей. - Сегодня командиру исполнилось двадцать лет. Ура ему!
- За уши! За уши надо дергать! - прыгали вокруг Стаса девчонки.
- Хоть у нас и сухой закон, - продолжал Андрей, - но ради именинника штаб решил пойти на исключение! Сегодня получите боевые сто граммов, а девчонкам - даже бутылку шампанского! Сеня, тащи!
- Уже притащил, - стоя в дверях с коробкой в руках, ответил водитель.
Ужин задался королевский. Выпив, все дружно загомонили, засмеялись. Стас взял в руки любимую гитару.
Наша главная задача.
Молотьба и хлебосдача!
- спел он текст плаката, висящего напротив.
- Не дурачься, Стас! Давай "Милую".
Кто-то вышел на крыльцо и крикнул;
- Ребята, звезды! Дождик кончился!
Высыпали на двор, рассыпались по скамейкам. Пели, переговаривались. Игра в "выяснение отношений" продолжалась. Очередной жертвой стал Василий. Он еле отбился от объятий Аллочки.
- Никто не любит меня, - уже вполне серьезно взревела она.
- Надо же, - растерянно озираясь, говорил Василий, - вот макитра! Я ведь женат, понимаешь? Не реви! А то подумают бог весть что!
- Мужчина называется, - сквозь слезы презрительно сказала Алка, отошла к скамейке, где сидел Стас, и вдруг запела низким грудным голосом:
Ох, потеряла свое колечко,
Свое колечко, да во бору...