Станислав Сенькин - Семь утерянных драхм стр 7.

Я всегда думал: что бы сделал отец Илия на моем месте? Как бы он поступил, разобрался со всеми этими обозленными на весь мир просителями? Я всегда боялся прямо спросить его об этом, только вспоминал, каким он был в бытность настоятелем. Я не помню, давал он кому-либо денег или нет, однако в моих воспоминаниях навсегда останутся светлые образы утешенных им людей, лица которых буквально светились после исповеди.

Меня отец Илия привлек, в первую очередь, тем, что он был нелицеприятен: каждому приходящему к нему человеку он уделял ровно столько времени, сколько нужно было для спасения его души, и не делал различия между богатыми и бедными, умными и глупыми, хорошо одетыми или носящими обноски. Как солнце, светил он на праведных и нечестивых, и все мы - прихожане нашего храма - грелись в лучах его любви.

К его аналою всегда выстраивалась целая очередь. Его любили как прихожане, так и наши храмовые рабочие. А меня многие в храме, честно говоря, недолюбливали. Я изредка замечал укоряющие насмешливые взгляды и чувствовал ропот рабочих за спиной. Моя нечистая совесть только удваивала весь этот негатив. И вместо того, чтобы освобождаться от зла, я все больше в нем погрязал.

Я уже смирился с тем, что я не такой, как отец Илия. Моя ревность по Бозе заметно ослабела. Теперь я, в глубине души, не доверял даже житиям некоторых святых чудотворцев, в частности, того же, горячо любимого ранее, святого праведного Иоанна Кронштадтского. Мне казалось, что жизнеописатели, повинуясь чувству обожания и восторга перед любимым подвижником, не замечали, как выдавали желаемое за действительное. А наша смиренная паства, выпестованная столетиями в духе почитания отцов Церкви и старцев, готова верить в любое чудо, вплоть до воскрешения чудотворцами мертвых.

Подобные мысли приходили ко мне оттого, что я сам не смог соответствовать званию православного священника. Честно говоря, я оставался заурядным священником благообразной наружности, к алкоголю был равнодушен, сильному гневу не подвержен. Если встречать по одёжке, я был очень даже не плох, что позволяло мне достойно представлять Церковь как перед лицом её верных чад, так и перед заблудшими овцами.

Вот только я пришел в Церковь не для того, чтобы стать лубочным попом, а для того, чтобы служить нашему Создателю в вере и истине! Не этого Я ожидал от себя, не к тому шел…

Но выбирать теперь не приходилось. Что есть - то есть, думал я. Во всяком случае, моя семья не бедствует. А об остальных пусть позаботится Господь Бог, обещавший не оставлять прибегающего к нему с молитвами. Я знал, что подобные мысли граничили с кощунством; да что там говорить, я был похож на тех самых попов, каких честили в своих агитках безбожные атеисты…

Моя внутренняя деградация, наконец, дошла до крайней степени, о чем я уже упомянул. Я выгнал нищих с паперти, клеймя их позором и пугая гневом Божьим…

…Один из попрошаек - большой нечесаный детина с колючим взглядом - резонно заметил мне в ответ, что мне самому следует опасаться гнева Божьего, раз я с такой яростью ополчаюсь против убогих нищих.

- Это ты-то убогий нищий?! - рассвирепел я, услышав упрек. - Это ты-то убогий нищий?! - Наверное, впервые в жизни я понял выражение: гнев опьяняет. Подняв с земли длинный брусок, я с угрожающим видом сжал его в руках и пошел на детину, который только нахально скалился в ответ. - А ну, убирайся отсюда, а то…

- А то что?! - не смутился детина, обнажив полусгнившие зубы. - Бить меня будешь?! Ну, ударь! - детина сделал два шага вперед, а я инстинктивно попятился назад. - Ну, ударь, давай, чё ты?!

Был момент, когда показалось, что у меня не остается выбора. Правда, и детина мог запросто намять мне бока…

- Отец Димитрий, да оставьте вы этого хряка! - весьма кстати подошел казначей Василий, возможно, предотвратив рукоприкладство детины или мое глубокое нравственное падение. - А ты, Соловей, лети-ка отсюда. Чего искушаешь?!

Детина по прозвищу Соловей неуверенно покачнулся, он явно уважал Василия больше, чем меня. - Я не искушаю! Это вот батюшка нас погнал…

- Иди - давай, - тон Василия был примиряющим. - Если погнал, значит, так надо. Смирись, брат!

Соловей презрительно сплюнул на землю. - Да пошли вы все! - затем развернулся и ушел прочь.

Василий с каким-то веселым любопытством посмотрел на меня. - Что у вас тут произошло-то, отец Димитрий?

- Да вот, искусил проходимец! - Я почувствовал, как мое лицо наливается стыдливым румянцем. В сердцах бросил на землю брусок, и начал остервенело отряхивать руки от грязи. - И вообще - надо запретить нищим просить милостыню на праздники. Гнать их всех в шею!

- Как это запретить? - удивился Василий. - При отце Илие…

В моем сердце вновь закипел гнев. - Кажется, я здесь настоятель! - Мой гнев перешел и на Василия. - Зачем переворачиваете мои слова?! Я не говорил, что запретить! Просто… пусть подходят прежде ко мне на благословение. Если я благословлю, пусть просит, мне лично не жалко. Прихожан жалко! А всяких алкашей, как этот ваш Соловей, надо поганой метлой гнать от храма, потому что… Потому что они не дают реально нуждающимся места на паперти. В наглую клянчат, вымогают и потом пьют-гуляют на эти деньги. Пригрелись что-то они у нас. Гоните их прочь!

- Хорошо-хорошо, - казначей быстро согласился со мной. - Я буду говорить нищим про ваше благословение. - Василий кашлянул в кулак…

Этим же вечером, при прочтении евангельских строк, в которых Спаситель обличал богатых, в мою душу проник страх.

Поначалу это были краткие приступы паники, мне казалось, что я скоро умру и попаду не в райские обители, а в ад. Я не мог погасить этот страх ничем, кроме напряженной внутренней молитвы, в которой я просил Бога простить меня и растопить ожесточенное сердце. Панические приступы страха ставились все сильней и продолжительней. Иной раз казалось, что я скоро сойду с ума. В эти страшные моменты я становился жалким трусом, который не хочет оставлять свою благополучную мещанскую жизнь и отправляться в неизвестную страну смерти.

Нищих, которых когда-то прогнал с паперти, я просто возненавидел. Мне казалось, что именно из-за них у меня и начались все эти проблемы. Так не могло продолжаться долго, и я решил, невзирая на стыд, прийти к отцу Илие и выложить все это на исповеди. Я пришел в его небольшую квартиру уже вечером. Верочка - духовная дочь батюшки, которая взяла на себя труд ухаживать за престарелым священником, смерила меня недовольным взглядом. Словно говорила: "Не знаете, что ли, что батюшка болеет, прежде чем придти, могли бы и позвонить". Я смущенно извинился, снял ботинки и проворно прошел в келью.

Отец Илия, несмотря на утомительные боли в грудине, принял меня ласково. Он слушал меня долго и не перебивал. Наконец, тяжело вздохнул и сказал:

- Ты должен простить всех этих неимущих, иначе не будет покоя твоей душе.

- Как?! - удивился я. - Это они - несчастные люди должны простить меня за мое жестокосердие. Им гораздо тяжелее, чем мне. Бедные страдальцы! - Я тяжело вздохнул, впрочем, несколько наигранно. - А я вот такой злодей.

- Ты должен простить их, - повторил отец Илия.

- Как, за что?! - вновь удивился я, не понимая духовника.

- А за что ты их ненавидишь? Неужели за то, что они такие бедные страдальцы? - Отец Илия пристально посмотрел на меня. - Отвечай честно, по правде. Ты ведь не любишь их, оттого и беспокоен?

Я немного помолчал. Затем поправил очки и строго ответил. - Да, не люблю.

- А за что?

- Во-первых, они пьют, пьют как скоты, теряя человеческий облик. Я имею в виду….

- Знаю, кого имеешь в виду. Продолжай. - Отец Илия закрыл глаза. Это значило только одно - батюшка молится.

- Ну, что ещё! Сколько ни давай им возможностей к исправлению: корми, одевай, обувай, - кончится всё очередным запоем. А вместо покаяния - лживые сопли или того хуже - проклятья и угрозы. - Я замолчал, виновато глядя на батюшку. В этот момент отец Илия открыл глаза и спросил:

- Что ещё?

- Что ещё? Ах, да! Они непрестанно клянчат денег, изворачиваются как змеи, стремясь выманить у меня что-нибудь. Хоть что-нибудь, ради спортивного интереса, наверное. - Я презрительно ухмыльнулся. - К примеру, купил недавно одному часы-будильник. Говорил, что на молитву не хочет просыпать. А он взял да и пропил их в тот же день, выменял на чекушку в ларьке. Потом нахально явился ко мне и попросил купить такие же. А эти, мол, украли. Эх, гопота подзаборная! - Я с грустью посмотрел на духовника. - Отец Илия, что же мне делать? Я действительно не люблю этих оборванцев. Они лгут, воруют, бездельничают…

Отец Илия мягко перебил меня:

- Вот за это все ты и должен их простить, а то не будет покоя твоей душе. Ты сказал, пьют? Не оттого ли тянутся к удовольствию сомнительному и вредному, что не знают радости чистой и светлой? Пожалей и прости их. Не оттого ли бездельничают, что не смогли найти себя, а если и нашли - никто не предлагает им достойной платы за труд их? Ты нашел себя, твой труд оплачивается на земле, Бог даст - воздастся тебе и на небе. Тебе не нужно заботиться о земном, - все необходимое у тебя есть. А они, занятые непрестанной борьбой за существование, не имеют ни времени, ни сил, чтобы заботиться о душе своей. Пожалей и прости их. Не оттого ли воруют, что не имеют ничего своего и уподобляются зверям лесным, которых только ноги кормят? Не оттого ли лгут, что правде ты не поверишь, а если поверишь, то не поймешь по жестокосердию своему? Приукрашивают они, чтобы хоть как-то смягчить твое злое и недоверчивое сердце. Пожалей и прости их…