"Да или нет?" - всего три слова стояло в записке, привязанной к ноге упавшего на балкон почтового голубя, но цепочка событий, потянувшаяся за этим эпизодом, развернулась в обжигающую историю любви, пронесенной через два поколения. "Голубь и Мальчик" - новая встреча русских читателей с творчеством замечательного израильского писателя Меира Шалева, уже знакомого им по романам "В доме своем в пустыне…", "Русский роман", "Эсав".
Содержание:
Глава первая 1
Глава вторая 5
Глава третья 12
Глава четвертая 15
Глава пятая 21
Глава шестая 27
Глава седьмая 30
Глава восьмая 33
Глава девятая 36
Глава десятая 37
Глава одиннадцатая 41
Глава двенадцатая 43
Глава тринадцатая 47
Глава четырнадцатая 50
Глава пятнадцатая 53
Глава шестнадцатая 54
Глава семнадцатая 57
Глава восемнадцатая 59
Глава девятнадцатая 61
Глава двадцатая 62
Глава двадцать первая 66
Глава двадцать вторая 66
Глава двадцать третья 69
Глава двадцать четвертая 71
Глава двадцать пятая 72
Где они сегодня 74
Примечания 74
Меир Шалев
Голубь и Мальчик
Посвящается моим детям,
Зоар и Михаэлю
Глава первая
- И тут вдруг, - перебил пожилой американец в белой рубашке, - надо всем этим адом появился голубь…
Воцарилось молчание. Его неожиданный иврит и этот голубь, внезапно вылетевший у него изо рта, озадачили всех. Даже тех, кто не понял, о чем он.
- Голубь? Какой голубь?!
Американец - рослый и загорелый, какими ухитряются вырасти и загореть только пожилые американцы, с львиной гривой волос на голове, в мокасинах на ногах - ткнул пальцем в сторону монастырской башни. Много воды с тех пор утекло, но кое-какие детали той жуткой ночи памятны ему еще и сегодня, "и забыть это, - провозгласил он, - я уже никогда не смогу". Не только отчаяние и страх и не только победу ("одинаково неожиданную, что для нас, что для них", - заметил он), - но и всякие мелочи, из тех, смысл которых проясняется лишь много позднее: например, что время от времени в монастырский колокол - "вон там, в тот самый" - ударяла шальная, а может, и прицельно посланная пуля, и на каждый такой удар металл откликался резким, странным звоном, который долго еще слышался в темноте, так до конца и не замолкая.
- Да, но голубь?..
- Странный такой звук, необычный - вначале резкий и сильный, будто он и сам изумлен, что в него попали, а потом всё тише и тише, словно уже и ранен насмерть, а никак не кончается, не может. И так до следующей пули. Один из наших раненых сказал даже: "Бедняга, привык, что его лупят изнутри, а тут вдруг снаружи".
И улыбнулся про себя, словно только сейчас понял. Обнажились зубы, тоже чересчур белые, какими они бывают только у пожилых американцев.
- Но этот голубь? Откуда вдруг там голубь?
- Homing pigeon. На девяносто девять процентов. Почтовый голубь Пальмаха. Всю ночь они нас обстреливали, а под утро, часа через два или три после восхода солнца, вдруг смотрим - почтарь! Взлетел над нами и ушел в небо.
Его неожиданный иврит выглядел вполне прилично, несмотря на акцент, но английское "homing pigeon" почему-то прозвучало более выразительно и точно, чем "почтовый голубь", пусть даже Пальмаха.
- Почем вы знаете, что это был почтарь?
- С нами был голубятник. Так его называли. Специалист по голубям с небольшой такой голубятней на спине. Наверно, когда он погиб и эта его голубятня разбилась, тот голубь и вырвался на волю.
- Погиб? Каким образом?
- Мало там было возможностей погибнуть? Только выбирай. Хочешь - от пули, хочешь - от осколка, в голову, в живот, в бедренную артерию. Иногда сразу уложит, а иногда и поживешь еще часика два-три после того, как зацепило. - Он глянул на меня желтыми львиными глазами и усмехнулся: - Подумать только - пошли на войну и почтовых голубей с собой прихватили. Совсем как те древние греки…
И вдруг, поверх всего этого кровавого ада, сражавшиеся увидели голубя. Вот он - пробивается сквозь погребальную пелену пыли, поднимается ввысь и уходит в небо. Поверх воплей и хрипа, поверх осколков, шипящих в прохладном воздухе, поверх невидимых пулевых трасс, поверх пулеметного лая, оглушительных взрывов гранат и грохота орудийного выстрела.
Самый обыкновенный на вид. Темно-серый с голубоватым отливом, ножки карминные, а поперек крыльев - как украшение - две темные полоски, словно на талите. Голубь как голубь, похожий на тысячи других. Только сведущее ухо смогло бы уловить силу, с которой ударяли его крылья, вдвое большую, чем у обычных голубей. Только глаза знатока смогли бы различить широкую, выпуклую грудь, и клюв, что по прямой продолжает наклонную линию лба, и характерную светлую припухлость в том месте, где этот клюв переходит в голову. Только любящее сердце смогло бы распознать и вместить всю тоску, что скопилась в тельце маленькой птицы, указала ей путь и влила в нее силы. Но эти глаза уже погасли, эти уши уже не слышат, и даже сердце опустело и умолкло. Только его последнее желание осталось да эта птица с ее жадным стремлением - домой.
Вверх. Над кровью, над гарью, над пальмами. Над ранеными, чьи тела уже разъяты, разверсты, сожжены, недвижны. Над теми, чья плоть еще превозможет, но душа погаснет, и над теми, кто не выживет, а по прошествии лет, со смертью всех помнивших, умрет вторично.
Вверх. Как можно выше. Как можно дальше. Пока грохот стрельбы не превратится в слабое постукивание, пока крики не стихнут вдали, и запах рассеется, и дым растает, и мертвые станут неотличимы друг от друга и сольются в единую бездыханную массу, а живые отделятся от них и пойдут каждый к своей судьбе, недоумевая: чем заслужили? А эти, что полегли, - чем провинились? И, бросив напоследок беглый взгляд по сторонам, - домой! По прямой, как всегда возвращаются почтовые голуби. Домой. Сердце трепещет, но стучит упрямо. В золотистых глазах страх, но зрачки расширены, не упустят вокруг ни одной знакомой приметы. Прозрачная пленка натянулась под веками, защищая от слепящего солнца и пыли. Хвост, закругленный и короткий, украшен еще одной узкой полоской - наследным знаком птичьей знати древнего Дамаска. В маленькой круглой головке - жадная тоска воспоминаний: голубятня, клетка, родное воркование, теплый запах гнезда и насиженных яиц. Рука молодой женщины проходит над кормушкой, знакомое постукивание зерен в ее корзинке, взгляд шарит по небу, ищет и ждет, голос - "гули-гули-гули!" - зовет спуститься.
- Не я один. Мы все ее видели, эту птицу, - сказал пожилой американец. - Да и те, с другой стороны, скорей всего, тоже. Потому что всё, что могло стрелять, вдруг умолкло, и у нас, и у них. Ни одна пуля не вылетела, ни одна граната не взорвалась, и все рты перестали орать, и стало так тихо, что слышно было, как она бьет крыльями по воздуху. И на какой-то миг все глаза и все руки провожали ее в тот путь, которым мы и сами бредили: домой. Вернуться.
Он сильно разволновался - шагал туда-сюда по лужайке, ерошил пятерней густую белую гриву.
- Он ведь весь в этом. Homing pigeon, что говорить. Домой - это всё, что он умеет, и всё, чего он хочет. Вот и этот - взлетел, отказался от круга, о котором пишут обычно в книгах, - мол, почтовые голуби обязательно делают круг, прежде чем находят правильное направление, - и разом помчался по своему пути. Как стрела, которую запустили к цели - на северо-запад, если не ошибаюсь. Да, судя по времени и по солнцу, на северо-запад. Прямиком туда, и ты не поверишь, как он быстро пропал из виду.