Всего за 249 руб. Купить полную версию
Валя Муромцев почему-то постеснялся присоединиться к ним и решил идти с Олегом, совсем в другую сторону, к метро. Выйдя из леса, простились и разошлись.
Олег и Валя быстро очутились в сутолоке улиц, среди автомобилей, троллейбусов, спешащих людей, спокойных толстеньких газировщиц. Олег не замечал вокруг ничего, и вдруг постепенно стал впадать в странную ярость.
А Валя говорил что-то; и вот Олег услышал.
- Да, глаза Светочки могут поднимать мертвых из могил.
- Вот уж занятие у нее будет, - расхохотался Олег, - поднимать взглядом покойников из гробов!
- А что?
- Ну, ладно, приди в себя-то, - вдруг резко и холодно сказал Олег. - И не безумствуй.
- Но ведь Бог, говорят, умер, - не унимался Валя, улыбаясь.
- Ну, это смотря для кого.
Усталые, они присели на скамейке, в садике, недалеко от станции метро. Та самая ледяная ярость поднималась в душе Олега: и он отчужденно посмотрел вокруг.
- Вам бы всем вечно сидеть под юбочкой, - далеким голосом проговорил он. - Извини, Валя, я сам люблю это временами. Я имею в виду ах, слезы, необычайные глаза, и воспарение неизвестно куда.
- Ничего себе поэт, - ошеломленно подумал Муромцев. - А я ведь прозаик.
- Ну, предположим, отобьешь ты Светку у Петра, женишься: но ведь все будет другое, я не говорю, будет только плохое, но все другое, - продолжал Олег. - А эти необыкновенные моменты!.. Как тебе сказать!?.. Я не думаю, разумеется, что это иллюзия, нет, но это существует в каких-то иных измерениях, чем человеческая жизнь. Ничего уж не поделаешь! Мы можем там быть только мгновениями.
И он хлопнул Муромцева по колену.
- Пойдем!
И они вошли в сумасшедшее, бешеное кольцо метрополитеновской станции. Свет ослепил их, и ошарашил грохот. Поток людей несся вперед.
С трудом им удалось присесть в набитом битком вагоне. Вагон тронулся, и поезд помчался в черную пропасть подземелья.
Муромцев погрустнел и неожиданно спросил Олега, наклонившись к нему:
- Олег, я вспоминаю один разговор у тебя: после Бога, теперь очередь искусства умереть на земле…
- Везде все умерло, дело не только в искусстве.
- Все умерло? - с каким-то ужасом спросил Муромцев.
- Если не считать исключений, немногих.
- Но будет ли возрождение?
- Если и будет, то только после конца мира.
- И что же делать?! - воскликнул Муромцев. - Бог умер, искусство умирает, Красота возможна лишь мгновениями, и нигде на земле надежды нет! И что же делать!
- А вот когда, - ответил Олег, - будет самая жуткая, последняя безнадежность, как у Цветаевой, но ты не повесишься, а останешься жить, вот тогда начнется самое главное.
- Я это и так знаю, Олег. С этого сейчас начинают. Я просто прикидывался. Извини, - вдруг спокойно сказал Муромцев.
Мелькнула станция, и поезд опять исчез во тьме тоннеля.
ГЛАВА ЧЕТВЕРТАЯ
Через несколько дней Олегу позвонил Трепетов и спросил, нашел ли он человека, которого можно было бы "посмотреть". Олег слегка замялся, а потом ответил, что один по крайней мере сейчас есть, и договорились встретиться.
Олег имел ввиду Виктора Пахомова.
Виктор появился в Москве недавно: раньше он жил по областным городам, и даже бродяжничал. Но он совершенно не походил на бродягу: чисто одетый, всегда в аккуратном костюме и при галстуке, выбритый, с холодным и интеллектуальным лицом. Кончил он где-то факультет иностранных языков.
Худой, высокий и молчаливый, и уже лет сорок было ему, одинокому. Его прошлая жизнь была никому не известна в Москве. Но он рассказывал иногда об этом страшном событии: его мать погибла во время ташкентского землетрясения. Это случилось так. Они жили вдвоем в маленьком домике, неожиданно он проснулся и вышел во двор, а через минуту дом обрушился, и его мать была задавлена на его глазах.
- Почему не я? - говорил он однажды Олегу, с которым у него сложились почти дружеские отношения. - Конечно, я был молод. Но ведь я мертв. Зачем же жить мертвому?
И он улыбнулся тогда прямо в лицо Олегу, медленно засмеялся: смех у него был пугающий и сдержанный, за которым словно нарастал бешеный взрыв - злобы и ненависти, но к кому? Может быть, ко всему живому на земле. А может быть, и к самой жизни. У Виктора часто была на лице эта медленная жуткая улыбка, которая неизвестно во что могла разрядиться. Поэтому с ним немного опасно было общаться. Но и в гневе, и в страдании его серые глаза были в глубине холодными, даже когда переполнялись ненавистью.
Впрочем, он любил петь и иногда пел старинные сентиментальные романсы.
Вне этих вспышек он был терпим, но отстранен. Однако его признавали во многих кругах "подпольного" мира Москвы за исключительную личность: это чувствовалось всеми.
И когда он читал среди друзей стихи Сологуба, многим становилось не по себе от страсти и от глубины его проникновения в подтекст:
"Когда я в бурном море плавал
И мой корабль пошел ко дну,
Я так воззвал: "Отец мой, дьявол,
Спаси, помилуй, я тону".
И та медленная, но уже еле уловимая улыбка не сходила с его губ во время чтения.
Впрочем, иногда его закованные большие глаза наполнялись слезами; но были ли это слезы? И они не мешали ему улыбаться.
- Да, я умер, - осторожно говорил он Олегу. - Вся загадка в том, что я умер. И я не могу найти свое собственное Я. Я потерял его и умер поэтому.
Вот с таким человеком и решил Олег познакомить Сашу Трепетова.
Жил Виктор необычно даже для "неконформистов": не имел нужных документов, комнаты, прописки. Ему помогали, как могли и чем могли. Немного подрабатывал он переводами, взятыми на другое имя.
Некоторое время он жил у Олега и спал под столом: оттуда протягивались его длинные худые ноги.
- Олег, почему ты привязался ко мне? - донесся один раз из-под стола его голос. - Я же страшный человек, и никому не сделал добра.
Где-то в провинции он даже сидел в тюрьме: за отсутствие прописки. Но начальник прогнал его, испугавшись речей Пахомова, особенно в том смысле, что ему все равно, где жить.
- Иди, иди отсюда, - тревожно говорил ему начальник. - Я тебе вот пятерку на дорогу дам.
И Виктор ушел, худой, величавый и неизменный. После этого он попал в Москву и случайно познакомился с Олегом, потом с Ларионом Смолиным, и таким образом его ввели в "неконформистские" круги…
Олег встретился с Трепетовым в молочном кафе на улице Горького. Он слышал, что Трепетов почему-то любил порой назначать важные свидания в молочных кафе. В Беркове и Закаулове не было необходимости - всю главную тяжесть "знакомств" брал на себя Олег.
Саша встретил его уже другой, веселый и оживленный, но сквозь эту "оживленность" пробивалась вдруг какая-то несоизмеримость, которая пугала Олега.
С Виктором уже договорились; он жил недалеко от центра, где его приютил одинокий двадцатисемилетний человек, живущий в двухкомнатной квартире вместе со старушкой соседкой, которая по доброте душевной привязалась к Виктору и даже подкармливала его.
Этого одинокого человека звали Игорь Кравцов. Был он художник, собиратель икон, бард, чуть-чуть юродивый, и кроме того обладал некоторыми суперсенсорными способностями. Эта "чуть-чуть юродивость" делала его особенно популярным среди подпольного мира. Он был один из тех редких людей, которые не только по-настоящему привязались к Виктору, но и могли терпеть его - до определенной грани. Игорь - по сердечной "отключенности" - даже пытался свести его с одной своей знакомой.
Но та насмешливо сказала:
- Ты еще попроси меня переспать с ним, из милосердия. Но я не скорая помощь. И потом я не умею спать с трупом, даже поющим Вертинского.
В общем, она не поняла предложения Игоря.
…В этом визите Саши ни Виктор, ни Игорь не видели ничего удивительного. Все время происходили новые встречи. Но они слышали кое-что о Саше, и это немного волновало их. Но, конечно, Виктор и не подозревал об истинной цели посещения.
Они поджидали гостей на кухне; соседки не было…
Саша церемонно и даже как-то встревоженно поздоровался с Виктором и долго жал ему руку, хотя нелюдимый Пахомов тут же попытался вырвать ее.
Водка на этот раз была отвергнута.
- Вот и замечательно, - обрадовался Саша, потирая руки. - Давно пора прижать немного этот наш национальный порок. Никогда не забуду, как из-за него испортил отношения с академиком Бредовым… Давайте-ка лучше чайку?!
- С пирогами. Пироги у меня есть всегда, - растерянно пробормотал Игорь.
- Вот и чудно.
Потом произошла непонятная суетня: передвигали стол, что-то доставали, заходили к Игорю в комнату, поправляли…
И когда, наконец, уже надо было садиться за стол, Игорь, немного нервничая, вдруг осторожно прошептал на ухо Олегу:
- Ты знаешь, он исчезает.
И незаметно кивнул на Сашу.
- Что?! - ужаснулся Олег, вдруг вспомнивший рассказы про суперсенсорность Игоря. - Что ты мелешь? Куда исчезает? Очнись!
- Исчезает и все. Временами его нету.
- Не пори вздор. Видишь, вот он.
Игорь побледнел и съежился. Но пироги были на славу. Саша не уставал их расхваливать.
- Всегда бы нам блины да пироги, а водку - временами, - приговаривал он. - Не каждый день…
Почему-то чуть-чуть взбудораженный Виктор захотел тут же петь.
- Он любит только петь и молчать, - заметил Олег.
- Петь и молчать, - заключил Саша. - Я могу слушать только Лидию Русланову. Но молчание я могу слушать любое. А как, Виктор, вы любите музыку? - чуть удивленно спросил он, взглянув на него.
- Не очень. Она меня пугает.
- Пугает? Это уже неплохо. Чем?