Всего за 9.99 руб. Купить полную версию
"Догоняй!" – крикнула она подружке. Но у той были не такие быстрые ноги… Позже подруга всем рассказывала, что чурки всю ночь возили её на машине, а под утро подбросили к дому. Что ещё она могла придумать? Слава богу, что осталась жива и здорова. Что касается Наташи, то на следующий день она вернула отставному жениху обручальное кольцо и все его подарки. Через неделю она познакомилась на Приморском бульваре с курсантом Бакинского мореходного училища, а через месяц вышла за него замуж. Я была на её весёлой свадьбе, где лакомилась балыком и чёрной икрой. Осетровая кампания кончилась, и жизнь пошла своим чередом.
P.S. Кстати, осетровая кампания была последней советской кампанией в Азербайджане.
Однокашники
Со своими будущими однокашниками я познакомилась с обидной задержкой. Произошло это по вине моего старшего брата Тимы. Тима превосходил меня восемью годами и бесстыдно пользовался этим преимуществом. Так, он попирал моё человеческое достоинство, когда нужно было вернуть меня с улицы. Дело в том, что в Баку летом было очень жарко (и сейчас не стало прохладнее), поэтому настоящая гулянка начиналась после десяти вечера. Но мама с этой аксиомой не хотела соглашаться. Ровно в десять она выглядывала в окошко и кричала на весь двор (так было принято): "Машенька, домой!" Я никак не реагировала. После десятого крика во дворе появлялся мой брат. Он без труда обнаруживал меня в беседке, хватал в охапку, клал под мышку или на плечо и без церемоний доставлял домой. Такое неуважительное обращение выворачивало меня наизнанку, но я была бессильна перед физическим и возрастным превосходством моего брата. Вообще Тима был вредным парнем и не упускал случая, чтобы испортить мне жизнь. Первого сентября 1964 года он якобы случайно вылил чернила на мой белоснежный кружевной фартук. Моя тётя Мира, которая специально приехала из Грозного, чтобы собрать меня в школу, была в отчаянии. Но мама, стойкая женщина, быстро взяла себя в руки. В течение сорока минут фартук стирался и кипятился, кипятился и стирался. В результате немыслимых хлопот он вышел из-под утюга в идеальном состоянии. Расфуфыренная до неузнаваемости, в сопровождении мамы и тёти Миры, я вошла в школьный двор. Официальная церемония уже закончилась, и первоклашки за руку с десятиклассниками двинулись к школьной двери. Мама подвела меня к пожилой женщине, очень похожей на мою бабушку. Она оказалась моей первой учительницей, которую я сразу же полюбила, как бабушку. Я пронесла эту любовь через всю мою жизнь, и её разделили со мной мои одноклассники. Мою первую учительницу звали Раиса Фёдоровна Аттикова. Она была доброй, улыбчивой и строгой одновременно. Раиса Фёдоровна учила нас четыре года, но нам показалось, что это слишком мало. Мы уже заканчивали десятый класс, и наши мысли, естественно, были устремлены в будущее. Но вдруг оказалось, что среди прагматических мыслей затесалась одна, тесно связанная с нашей первой учительницей. Её извлёк из своей светлой головы Назим Зейналов и озвучил в присутствии всего класса. Без смеха говорю, что в голове Назима роилось множество идей, которые представляли для нас бесценный интерес. Самой привлекательной, на мой взгляд, была следующая идея, которую изобретатель частенько воплощал в жизнь. Следуя направлению мысли, Назим вычислял маршрут директора школы, подходил к нему вплотную и протягивал руку для рукопожатия. Директор неизменно отвечал на приветствие, что вызывало у нас буйный хохот. Амикошонство Назима снискало ему славу среди однокашников, так что каждая его мысль ценилась на вес золота. Правда, на этот раз блестящая идея Назима половине класса показалась неинтересной. Причина крылась всё в той же пресловутой советской кампании. Она обрушилась на наши головы, когда мы оканчивали восьмой класс. Неожиданно выяснилось, что в девятый будут принимать только хорошистов и отличников. Таких у нас насчитывалась добрая половина класса. Откровенно говоря, потом оказалось, что это, как всегда, была не кампания, а горе луковое. В нашей школе в девятых классах осталось очень мало учеников, и пришлось добирать со стороны. Сторона находилась недалече – за хлебопекарней. Там располагалась школа № 8, которая поставила кадры для наших девятых классов. Школа № 8 сильно уступала в классе нашей школе. Во-первых, потому что она была восьмилеткой, а во-вторых, потому что она была двуязычной: русско-азербайджанской. Русский сектор предпочитали не только мы, русские, но и представители других многочисленных бакинских национальностей. Прежде всего потому, что он выгодно отличался от азербайджанского уровнем профессионализма. В нашем классе, например, учились русские и азербайджанцы, армяне и украинцы, татары и евреи. И даже была одна иранка по имени Парвана. Так вот Парвана после восьмого класса ушла, а на её место из восьмой школы прибыла Лаура Симонян – такая же троечница. Зато она была моей закадычной подругой. Признаться, я обрадовалась несказанно. И сразу повеселела, потому что до появления Лауры мне приходилось тесно общаться только со второй моей подругой – Ниной Громадой. Нина была образцовой девочкой и поэтому пресноватой. Она всегда делала уроки, сидела на первой парте – в непосредственной близости от преподавателя и без устали тянула правую руку. Понятно, что в классе её не любили. Что касается меня, то сначала я её пожалела, потом присмотрелась поближе и, наконец, привязалась крепко-накрепко. Нинин отец служил шофёром у военных, а мать работала бухгалтером в строительной конторе. Отец был выходцем с Западной Украины и, как полагалось, куркулём и националистом. Мать была коренной русской бакинкой и, как полагалось, ярой интернационалисткой. Поэтому, когда Нина после долгих раздумий, наконец-то, собралась замуж за азербайджанца, отец был категорически против, а мать – безоговорочно за. Победила дружба народов, и Нина создала вместе с Фикратом крепкую советскую семью. Надо признаться, что Нина с удовольствием создала бы эту самую семью вместе с русским Иваном, в которого была влюблена, как кошка. Но вот беда: ни Иван Терехов, ни другие Иваны, а также Петры и Сидоры её в упор не замечали. Причина в том, что очень симпатичная Нина была совершенно несовременной. В эпоху мини она чуть приоткрывала колени, прятала улыбку и постоянно тушевалась. К тому же, она разговаривала баритоном, что, очевидно, не придавало ей женственности. Эти явные недостатки никоим образом не отпугивали азербайджанцев, тем более что Нина смотрелась намного женственней большинства их соотечественниц. В их глазах на передний план выступали такие неотъемлемые Нинины достоинства, как скромность, уступчивость и хозяйственность. Да и какой азербайджанец мог отказать себе в удовольствии жениться на русской девушке? Нина Громада и Лаура Симонян были, как "лёд и пламень". Лаура, понятно, была армянкой и сильно отличалась от Нины и внешне, и внутренне. Если Громада болела за украинское "Динамо", то Симонян – за армянский "Арарат". Первая носила очень длинные юбки, а вторая – очень короткие. Нина смотрела учителям в рот, а Лаура с ними постоянно пререкалась. Вообще свободные манеры Лауры часто смахивали на развязность. Поэтому учителя её недолюбливали. Например, Нина никогда не опаздывала на уроки, а с Лаурой это случалось нередко. Бывало, явится она в класс через пять минут после звонка – учительница её спрашивает: "Где это ты задержалась, голубушка?" "В туалете сидела", – отвечает "голубушка", приняв вызывающую позу. Учительница поморщится, а иногда и выволочку устроит. Что и говорить: Лаура как будто нарочно всё делала для того, чтобы уронить себя в глазах общественности. На самом деле в душе она была вполне скромной и тайно мечтала о чистой любви. Казалось, её внешность должна способствовать осуществлению мечты. Лаура никогда не была гадким утёнком, а в старших классах уже ничем не отличалась от смуглых красавиц с обложек заграничных журналов. Но как говорится, не родись красивой, а родись счастливой. Всё-таки это был Азербайджан, и пренебрежение общественным мнением никому не сходило с рук. Исправиться Лаура не могла – да и не считала нужным, зато могла удесятерить усилия и расширить район поисков. В этих вылазках я принимала активное участие, потому что мне с Лаурой было очень интересно. Однажды в поисках объекта мы дошли до самой Испании. Нам исполнилось по одиннадцать лет, когда в Баку привезли "Пусть говорят". Успех фильма был оглушительным, а Рафаэль сделался объектом бескорыстной любви всех без исключения бакинок, которые ходили в кино. Лично я посмотрела фильм семнадцать раз, причём в последний раз – вместе с мамой. В финале меня с такой силой сотрясали рыдания, что мама испугалась за моё здоровье. Стоит ли говорить о том, какое неизгладимое впечатление произвёл молоденький Рафаэль на юную Лауру, жаждавшую любви? С каждым новым походом в кино любовная нега увеличивалась – и наконец приняла угрожающие размеры. С ней надо было что-то делать – и мы придумали, что именно. Не задумываясь о последствиях, мы с Лаурой решили разыграть влюблённую в Рафаэля Таню из соседнего двора. Таким образом мы рассчитывали освободиться хотя бы от части любви, которая мешала нам жить. В нашем тандеме главенствующую роль сыграла я, так как я являлась сугубо заинтересованным лицом. Дело в том, что уже в то время я усиленно корчила из себя мужененавистницу, и даже кинематографическая любовь роняла тень на мой незапятнанный светлый образ. Уличая других в пагубной страсти к Рафаэлю, я тем самым возвышалась в собственных глазах и, значит, в глазах окружающих меня людей. Да, представьте себе: такие сложные чувства умещались в душе одиннадцатилетнего ребёнка. Засучив рукава, я взялась за несчастную Таню. "Итак, она звалась Татьяной". В моих глазах она была вполне подходящей жертвой. В двенадцать лет – подумать только! – она курила и чересчур увлекалась мальчиками. За всё то время, что я прожила в Баку, я видела только одну курящую женщину (мою няню Тамару) и одну курящую барышню (ту самую Таню из соседнего двора).