Всего за 9.99 руб. Купить полную версию
Он ушёл туда, откуда не возвращаются, прямо с концерта с дирижёрской палочкой в руке. Её сын Николай, подобно мужу, умер от разрыва сердца. Николай был очень умным человеком: он сочинял шахматные этюды, принимал участие в интернациональных конкурсах и нередко одерживал победы. С ним произошёл такой случай. Он занял первое место в международном состязании. В качестве приза организаторы прислали победителю шахматы с драгоценными головками. Об этом Николай узнал из сопроводительного письма. Однако сами шахматы не соответствовали описанию: вместо драгоценных головок оказались обыкновенные. Николай постеснялся выяснить причину, за него на почту отправилась Вера Ивановна. Там ей популярно объяснили, что "всё напутали проклятые капиталисты". Упавшая духом женщина догадалась, что виноваты не европейские капиталисты, а азербайджанские социалисты, но решила не беспокоить ни тех, ни других. Правду говоря, в силу характера она переживала недолго. Вера Ивановна даже собственного сына оплакивала не больше недели. В смерти она винила самого Николая, хотя была доля и её вины. Когда сыну стало плохо с сердцем, в доме не оказалось сердечных лекарств. Николай жаловался не очень. Он щадил мать, поэтому вежливо и осторожно попросил её сходить за валидолом. В аптеку Вера Ивановна собиралась как на праздник: она погладила шёлковое платье и почистила туфли – "лодочки". По дороге она встретила приятельницу и долго с ней беседовала. Когда Вера Ивановна с валидолом в ридикюле вернулась домой, Николай был уже мёртв. Через неделю после похорон сына безутешная мать вполне утешилась. Она принимала активное участие в общественной работе, придирчиво следила за своей внешностью и дружила со мной. Это было не трудно, так как Вера Ивановна частенько к нам наведывалась. К маме у неё был материальный интерес, а ко мне – духовный. Как все остальные соседи, Вера Ивановна ждала от мамы какой-нибудь помощи. Когда же она заявлялась к нам домой с салатом в руках, это означало, что пора накрывать на стол. Вкусив маминых яств, повеселевшая Вера Ивановна настраивала гитару и подступала ко мне. Что касается меня, то я шла к ней навстречу с распростёртыми объятиями. Как задушевные подружки, мы устраивались где-нибудь в уголке и приступали к вокалу. У Веры Ивановны было приятное сопрано, я подпевала ей дискантом. Талантливая женщина учила меня своим песням:
– Кто не знает букву ять, букву ять, букву ять,
Только где её писать, где писать – да.
Вот вопрос извечный, вопрос извечный, вопрос извечный,
Ведь неудобно же, конечно, писать "корову" через "ять".
Я с удовольствием заучивала текст и радовалась тому, что в русском языке больше нет этой коварной буквы. Напевшись всласть, мы переключались на поэзию. Вера Ивановна не хуже Ильинского декламировала Маршака, а также Михалкова, Чуковского и Барто. Наобщавшись вдоволь, мы расходились по своим местам. Моя старая приятельница отправлялась вздремнуть в свою холостяцкую квартиру, а я – на свою девичью веранду. Обычно я просыпалась от громкого чириканья воробьёв или от крика соседки, которая на весь двор проклинала всю советскую власть с Брежневым во главе. Иногда меня будил негромкий голос: "Маша, ты меня слышишь?" "Слышу, слышу", – отвечала я Гюле с пятого этажа. "Тётя Женя не может открыть дверь. Под половиком почему-то нет ножа. Открой, пожалуйста". Я вскакивала с раскладушки и быстрее ветра мчалась в прихожую. Мама, как обычно, была ласковая и жизнерадостная: "Как поживаешь, доченька?" "Лучше всех. Приходила Вера Ивановна, сказала, что вечером собираемся на балконах обсуждать девятиэтажку". Вечером означало после десяти часов, ибо ранней осенью в это время в Баку наступала долгожданная прохлада. Мои соседи переделывали все домашние дела и могли себе позволить отдохнуть за чашкой чая на балконе или за разговорами в беседке. На этот раз разговор предстоял серьёзный: следовало уточнить план действий против строительства девятиэтажки. Ровно в десять народные активисты были на своих местах. Выпив по чашечке индийского чая (уважающие себя бакинцы другого не признавали), соседи приступили к дебатам. Говорить приходилось довольно громко, чтобы было слышно на соседних балконах. Иногда мама высовывалась в окно, чтобы в гулкой тишине бакинской ночи выступить перед сподвижниками. Дискуссия завершилась далеко за полночь. Заговорщики разошлись усталыми и "подкованными". В их распоряжении было несколько часов, чтобы ненадолго расслабиться перед решающей схваткой.
P.S. Кстати, двор мы отстояли в неприкосновенности.
Советские кампании
Ох, уж эти советские кампании! Сколько я их повидала на своём молодом веку! Борьба с тунеядством (и не единожды), борьба с пьянством (многократно), ежегодные битвы за урожай… Низам совсем не хотелось бороться, а верхи их всё время заставляли. Помню крупномасштабную антикоррупционную кампанию, которая в моей памяти связана с именем Алиева. Москва решила, что в Баку пора наводить порядок, и направила туда Алиева. А он начал бороться с коррупцией. Так он сделался народным героем. Об Алиеве слагали легенды. Якобы он одевается попроще, нахлобучивает на голову "аэродром" и в таком виде отправляется на базар. Там он исподтишка наблюдает, как нечистые на руку продавцы обманывают зазевавшихся покупателей. Потом снимает кепку, избавляется от инкогнито и уводит куда надо ворюг, схваченных за руку на месте преступления. Особенным успехом пользовалась следующая байка. Алиев вызывает к себе в кабинет всех министров и начинает их ругать: "Я же вас всем обеспечил, почему вы продолжаете воровать? Скажите откровенно". "Не можем не воровать. Это у нас в крови", – откровенно признаются министры. Антикоррупционная кампания была продолжительной, но безрезультатной. Кампания кончилась – в Баку продолжали воровать по-чёрному. Пришла пора следующей кампании – и в центре города появился большущий плакат, призывающий всех "младших братьев" уважать "старшего русского брата". "А мою сестру тоже надо уважать?" – пошутил какой-то "старший брат". Больше об этом призыве бакинцы не вспоминали. Надо признать, что на этот раз кампания ограничилась одним лозунгом. Может быть, потому что бакинцев не нужно было заставлять уважать русскую нацию. Они и так её уважали, потому что другие нации многому учились у русских: уму (если, конечно, этому можно научиться), таланту (это тоже сложно), трудолюбию, честности, профессионализму, сердечности, чистоплотности (это уже полегче). Впрочем, русские у других тоже кое-чему учились. Например, вежливому обхождению – у азербайджанцев. Спросите: "А как же русская пьянь?" А её просто не было. Нет, конечно, пили. И православные, и мусульмане (правда, и те, и другие были атеисты). Но за восемнадцать лет, что я прожила в Баку, я ни разу не видела на улицах пьяного человека. Этого очень сильно стыдились. Были и алкоголики. Что ж, в семье не без урода. Но все нации без исключения стремились спрятать свои недостатки и выставить напоказ свои достоинства. Так что не было пьяного русского народа, не было непьющего мусульманского народа. Действительно был единый советский народ. А внутри этого народа существовало множество нюансов. Кстати сказать, русские в Баку являлись нацменьшинством со всеми вытекающими отсюда неприятностями. И хотя русские не были обделены хорошими местами (как же без них справиться!), в транспорте, например, я нередко слышала: "Езжай своя Россия". И всё это происходило независимо от лозунга, мозолившего глаза в центре города. Все понимали: раз повесили – значит, так надо, значит, грядёт очередная кампания. Мероприятие когда-нибудь кончится, и всё останется по-прежнему. А эти треклятые кампании всем давно оскомину набили. Впрочем, была одна, которая встряхнула бакинцев, как следует, и надолго выбила из колеи. В народе она получила название "осетровой кампании". Конечно, это из Москвы пришёл приказ об отлове – нет, не осетров, а непослушных моряков, чтобы они не ловили бесценную рыбу. Дело в том, что Каспийскому морю крупно повезло: в нём водились (и сейчас ещё водятся) осетры – поставщики чёрной икры, шашлыка и вкуснейшего балыка. Проплывая мимо осетров, каспийские моряки иногда уступали соблазну и ловили знаменитую рыбу. Им это никто не разрешал, но никто и не запрещал – до поры до времени. Время наступило тогда, когда какие-то доброжелатели донесли Москве, что количество осетровых рыб в Каспийском море катастрофически уменьшается. Москва бросила клич: "Немедленно спасти осетров!", который, естественно, был услышан в столице Азербайджана. Несимпатичные лазутчики рыскали по судам и за руку хватали моряков, которые промышляли вожделенную рыбу. Как только моряки узнали о разразившейся рыбной кампании, они тут же бросились на помощь друг другу. Но мой дядя Костя оказался первым в списке подозреваемых – поэтому на него не нашлось спасателей. Откровенно говоря, мой дядя был милейшим человеком. Удивляетесь: почему он тогда занимался браконьерством? А он им не занимался: все ловили, и он ловил. Между прочим – никогда ради собственного обогащения. Токмо ради собственного чревоугодия, обольщения начальства, но прежде всего – чтобы побаловать жену Людмилу и дочку Ольгу. Тётя Люда господствовала в семье, и ей надо было всё время угождать. В молодости – писаная красавица, моя тётя на всю жизнь сохранила южнорусскую привлекательность, задатки лидера и железную хватку. Она взяла над мужем шефство и вела его от победы к победе уверенной и сильной рукой. Под тётилюдиным руководством дядя Костя стал штурманом, потом в качестве старпома ходил в черноморские заграничные порты и, наконец, получил в своё капитанское распоряжение танкер на Каспийском море. Что касается самой тёти Люды, то она довольствовалась местом преподавателя музыки в бакинском Дворце культуры. По правде говоря, тётя Люда ущемлённой себя не считала. Она вкусно ела, стильно обувалась и одевалась в то, что "доставал" дядя Костя. Работой она себя не обременяла. Её рабочий день начинался во второй половине дня.