Анна покачала головой:
- Ну, пошло-поехало…
- Но это ясно как день. У них кончаются запасы воды, чистой питьевой воды, свою воду они всю испоганили, так? А у нас ее уйма, наша страна, если посмотришь на карту, - это почти что одна вода. И вот через какое-то время - даю десять лет - они дойдут до предела. Они начнут с того, что попытаются заключить сделку с нашим правительством, купить у нас воду по дешевке, а расплачиваться стиральными порошками и тому подобным, правительство даст согласие, там, как всегда, будут заседать марионетки. Но к тому времени войдет в силу Националистическое движение, и люди заставят правительство пойти на попятный, будут устраивать уличные беспорядки, похищения и все такое прочее. И тогда подлые янки пошлют сюда морскую пехоту, у них нет выхода - жители Нью-Йорка и Чикаго мрут как мухи, в промышленности перебои, питьевая вода продается на черном рынке, ее завозят в танкерах с Аляски. Они вторгнутся через Квебек - он к тому времени уже отделится, паписты им даже окажут поддержку и будут злорадно потирать руки, - нападут на большие города, перережут коммуникации и захватят власть, может быть, расстреляют кое-кого из ребят, и тогда партизаны уйдут в леса и примутся взрывать водопроводные трубы, которые янки начнут прокладывать из таких мест, как вот это, чтобы перекачивать отсюда воду себе.
Он говорил вполне определенно, словно все это уже произошло. Я вспомнила папины справочники: если партизаны-националисты будут вроде Дэвида и Джо, им тут зимой нипочем не выжить. Из городов помощи они получать не смогут - далеко, да и люди там равнодушные, им нет дела до новой смены властей, - а попробуй они сунуться к фермерам, те их встретят ружьями. Американцам даже не придется прибегать к дефолиантам, партизаны и так погибнут, сами, от голода и холода.
- А где ты будешь брать провизию? - спросила я Дэвида.
- При чем тут я? - ответил он. - Это я просто размышляю.
Я подумала о том, как про это напишут потом в учебниках по истории - один абзац, несколько дат и краткое резюме. Так преподносили нам историю в школе, нейтрально-длинные перечисления войн, мирных договоров, союзов, одни завоевывают власть над другими, потом теряют, и никто никогда не вдавался в побудительные мотивы, не интересовался, зачем им была эта власть и хорошо или плохо поступали те, кто ее захватывал и отвоевывал. Вместо этого были ученые слова, вроде "демаркационный" или там "суверенный", смысл их нам не объясняли, а спрашивать нельзя было, в старших классах полагалось сидеть, вперившись глазами в учителя, будто он - киноэкран, тем более девочкам; если мальчик задаст вопрос, остальные мальчики начинали насмешливо причмокивать губами, а если девочка, то другие девочки потом в уборной ей говорили: "Подумаешь, развоображалась". Я вокруг Версальского мира все поля изрисовала орнаментом - растения с завитками листьев, с сердцами и звездами вместо цветов. Научилась рисовать незаметно, почти не двигая рукой. В цветочных рамочках генералы и важные исторические события выглядели как-то лучше. А если приблизить книгу к самым глазам, портрет распадался на серые крапинки.
Анна втиснулась на скамейку рядом с Дэвидом, он говорил, а она теребила его руку.
- Я тебе говорила когда-нибудь, что у тебя большой палец убийцы? - спросила она.
- Не перебивай, - сказал он, но она сделала жалостное лицо, и тогда он ответил: - Да, да, говорила, и не раз, - и похлопал ее по плечу.
- Приплюснутый на конце, - объяснила она нам.
- Надеюсь, ты им не продалась? - сказал Дэвид мне. Я покачала головой. - Умница, - сказал он. - Сразу видно, что у тебя есть сердце. И все прочее тоже, правда? - обратился он к Джо. - Я лично люблю, чтобы у меня в руках было кругло и ядрено. Анна, ты слишком много ешь.
Я мыла посуду, а Анна, как обычно, вытирала. Ни с того ни с сего она вдруг произнесла:
- Дэвид - сволочь. Сволочь каких мало.
Я оглянулась на нее: таким тоном, впору глаза выцарапать, я до сих пор не слышала, чтобы она о нем говорила.
- Чего это ты? - удивилась я. - Что случилось?
Вроде бы он за обедом ничего обидного для нее не сказал.
- Ты небось вообразила, что он по тебе обмирает, - проговорила она, растянув по-жабьи безгубый рот.
- Нет, - растерянно ответила я. - С чего бы мне это воображать?
- Вон он чего тебе наговорил, какой у тебя зад замечательный, крепкий и ядреный, мало что ли? - раздосадованно объяснила она.
- Я считала, что он издевается.
Я и вправду так считала, у него такая привычка, как бывает привычка ковырять в носу, только у него словесная.
- Издевается, как бы не так. Это он назло мне. Он всегда льнет к другим женщинам при мне, он бы и в постель их укладывал в моем присутствии, если бы мог. А так он их укладывает где-нибудь еще, а потом мне все рассказывает.
- Да? - удивилась я. Я и не предполагала даже ничего такого. - А зачем? То есть тебе-то зачем он рассказывает?
Анна свесила голову и опустила руку с посудным полотенцем.
- Он утверждает, что так честнее. Каков скотина. Когда я злюсь, он говорит, что я ревнивая и собственница, и пусть я не строю из себя, ревность - буржуазное чувство, пережиток собственнической этики, он считает, что все должны спать со всеми без разбору. А я говорю, что существуют врожденные эмоции, если что чувствуешь, надо давать этому выход, правильно? - То была заповедь веры, Анна вопросительно посмотрела на меня, ожидая, что я стану либо поддакивать, либо возражать; но я не имела ясного мнения, поэтому промолчала. - Он утверждает, что он лично лишен таких низменных чувств, он, видите ли, выше этого. Но на самом деле он просто из кожи лезет, чтобы доказать мне, что он все может и ничего ему не будет, я ему не помеха. А теории всякие его дерьмовые просто для прикрытия. - Она снова подняла голову и улыбнулась мне с прежним дружелюбием. - Я решила, надо предупредить тебя, чтобы ты знала: если он начнет тебя лапать и все такое, ты тут вообще-то ни при чем, это все делается ради меня.
- Спасибо, - сказала я. Мне было жаль, что она мне сказала; я еще хотела верить, что так называемый удачный брак все-таки хоть для кого-то да существует. Но с ее стороны это было любезно, предупредительно, я бы на ее месте, я знаю, трудиться не стала, предоставила бы ей самой разбираться. "Сторож брату моему" всегда наводил меня на мысли о зоопарках и лечебницах для умалишенных.
Глава двенадцатая
Помойное ведро было полно, я вынесла его за огород и выплеснула в канавку. Джо в гордом одиночестве ничком лежал на мостках, когда я спустилась ополоснуть ведро, он даже не шевельнулся. Поднимаясь по ступенькам, я разминулась с Анной в оранжевом бикини, умащенной кремом для солнцепоклоннического ритуала.
В доме я поставила ведро под откидной кухонный столик. Дэвид разглядывал в зеркале свою отросшую щетину, он обнял меня одной рукой и сказал, коверкая слова:
- Пошли зо мной ф лесок?
- Сейчас никак не могу, - ответила я. - Дела.
Он изобразил сокрушение.
- Ну что ж, - вздохнул он. - Как-нибудь в другой раз.
Я вытащила свой портфель и уселась за стол, Дэвид заглянул мне через плечо.
- А где же старина Джо?
- На мостках, - ответила я.
- Он что-то не в себе, - сказал Дэвид. - Глисты, наверно. Вернешься в город, обязательно своди его к ветеринару. - И, помолчав минуту: - Почему это ты никогда не смеешься моим шуткам?
Я приготовила кисти, краски, листы бумаги, а он все топтался рядом. Потом произнес:
- Н-да, зов природы. - И, как в водевиле, на цыпочках вышел вон.
Я закрутила крышечки на тюбиках с красками, я вовсе и не собиралась работать - теперь, когда все разошлись, я решила поискать завещание, документы на дом и участок. Поль был совершенно уверен, что отца нет в живых, это заставило и меня усомниться в моей прежней теории. Что, если ЦРУ убило его, чтобы завладеть земельным участком? Неправдоподобный какой-то был этот мистер Малмстром. Но только это уж совсем черт знает что, нельзя подозревать людей без всякого повода!
Я перерыла ларь под левкой у стены, перебрала книги на полках, шарила под кроватями, где хранились палатки. Он мог еще раньше положить бумаги в банковский сейф в городе, если так, мне их никогда не достать. А мог и сжечь. Здесь их, во всяком случае, не было.
Может быть, правда, они спрятаны между страницами какой-нибудь книги. Я проверила Голдсмита и Бернса, держала за корешок и трясла, потом вспомнила про его сумасшедшие рисунки - единственный имеющийся у меня знак того, что он, может быть, еще жив. Подробно я их до сих пор не рассмотрела. Ведь если рассуждать логически, среди них - самое место для документов. Он всегда был человек логический, а сумасшествие - это всего лишь преувеличение того, что ты есть.
Я сняла с полки всю стопку рисунков и стала просматривать. Бумага тонкая, мягкая, почти как рисовая. Сначала шли руки и рогатые фигуры, и на каждом листе в углу - цифры, потом лист побольше, на нем полумесяц с четырьмя выростами, утолщенными на концах. Я повернула лист, сообразуясь с цифрами, и тогда полумесяц оказался лодкой, в ней четыре человека, а утолщения на концах - это головы. Хорошо хоть, что в рисунке нашелся смысл.
Но в следующем рисунке найти смысл мне не удалось. Какое-то длинное тело, то ли змея, то ли рыба, четыре ноги или руки, хвост, а из головы выходят ветвящиеся рога. В лежачем положении похоже на животное, нечто вроде крокодила, а стоя - словно бы человек: глаза направлены вперед и две руки по бокам.