Тарновицкий Алексей - Книга стр 18.

- Дай руку, - сказал Леонид. - Дай руку… скорее.

Он слепо подвигал в воздухе своей окровавленной кистью, ища Севину.

- Вот, Леня… вот тебе рука. Только держись, ладно? Глаза открой! Глаза!

Леонид снова тихонько застонал. Теперь он крепко держал Севу за руку, как держится за спасительную веревку соскальзывающий в пропасть человек. Он и в самом деле соскальзывал… Сева никогда не видел смерти, но почему-то сразу узнал ее, почувствовал ее присутствие, ее уверенную неторопливую повадку. Это она тянула Леонида вниз, к себе, в клубящуюся темноту, куда-то туда, в сердцевину ада, серебрящегося слева от дороги. Сева покрепче сжал руку… кисть скользила, хлюпала мокрым… это кровь… не удержать, нет, не удержать…

- Я тут, Леня, - повторил он. - Я держу. Не бойся. Я держу.

- Ноги замерзли, - сказал Леонид. - Это все…

Он едва слышно зашевелил губами. Молится, понял Сева. Вот и хорошо, пусть молится… Вдали возникла сирена, ввинтилась в мертвую тишину пустыни и уже не умолкала, приближаясь и нарастая.

- Слышишь? Едут. Еще немножко…

- Все… - прошептал Леонид. - Все.

Молодец, он не сдавался, боролся до конца, не разжимал последнего рукопожатия. Так и умер, крепко, до боли, вцепившись в жизнь, в олицетворявшую ее кисть Севиной онемевшей руки. Наверное, поэтому Сева так явно и точно почувствовал момент его смерти: это был ощутимый, даже сильный толчок, будто душа умирающего, спасаясь от подступающего небытия, в поисках выхода вдруг наткнулась на другое существо, живое, целое, полное силы и, не раздумывая, бросилась туда, перетекла, как перетекает вода из сосуда в сосуд.

Это было странное, очень странное чувство, как будто вся жизнь другого человека промелькнула перед Севиными глазами… вернее, даже не промелькнула, а вошла в него - полностью, целиком, с первыми детскими впечатлениями, желаниями и страхами, с болью от ушибов, со школьной елкой, с выбитым во дворе молочным зубом, с подростковыми муками и томными танцами в темноте, с радостью музыки и чтения, со светлым чудом открытий, с надеждами, любовью, с рождением первенца, пеленками и счастьем, с похоронами близких, с семьей, домашней собакой, садом, с сегодняшним разговором в климовом вагончике, ночной дорогой и вспышками автоматных очередей оттуда, с утеса, что высится вон там, напротив.

Вся жизнь, от начала до конца, чужая душа, испуганная и потерянная, еще недавно полноправная хозяйка, властительница и царица, а ныне - сирота, бездомная нищенка, гонимая и беззащитная. Минуту-другую Сева ощущал, как она мечется внутри, натыкаясь на его собственную, смущенную неожиданным вторжением душу… как плачет и жалуется, поняв, что дома для нее здесь нет и быть не может, занято: так уж устроены люди, что способны вместить только одну душу, да и то не всегда… как уходит неизвестно куда, тает, исчезая в тех скрытых от нашего понимания далях, где, ей, видимо, назначено жить, где живут они все, где со временем окажемся и мы, и я, и ты.

- Алло! Алло! Отпусти его! Слышишь? - Севу уже трясли за плечо, хлопали по спине, тянули за пояс, толпились вокруг, топоча по асфальту звонкими армейскими каблуками, стукая прикладами и стволами автоматов по дверцам и крыльям расстрелянного автомобиля, а он все не выпускал мертвой руки, все прижимал онемевшую ладонь к неподвижному телу, все шептал что-то в застывшее, удивленное лицо с отвисшей челюстью и остановившимся взглядом широко открытых, невидящих глаз.

- А ну-ка, пустите. Он ведь в шоке… - кто-то, зайдя с противоположной стороны, взял Севу за подбородок, развернул его лицо к себе, сказал, близко уставив молодые строгие глаза. - Я Нир, фельдшер. А ты кто?

- Я Сева, а он Леонид. С ним нужно разговаривать.

- Уже не нужно, - твердо сказал фельдшер.

- Действительно, - согласился Сева. - Он ведь умер.

- Куда ты ранен?

- Я не ранен. Я его нашел. Подъехал через несколько минут.

- Хорошо, - одобрил фельдшер. - Теперь отпусти его и вылезай. Сейчас приедет амбуланс и тебя заберут. Давай, давай, полегоньку…

Сева подчинился. Шоссе уже было перекрыто с обеих сторон, наверху, шаря по пустыне прожекторами, кружил вертолет, желтые огни мигалок гонялись друг за дружкой по отвесному склону. По дороге праздно шатались с десятка два солдат, курили, поглядывали с любопытством. Ждали минеров и следопытов для проверки местности и организации погони. Ждали полицейских. Ждали амбуланс для пострадавших. Постоянно прибывали офицеры, все более старшие по рангу; по мере их прибытия, Севу передавали из рук в руки, и он раз за разом повторял свой нехитрый рассказ, так что, под конец, разговаривая с генералом, уже не испытывал никаких чувств даже при словах "он умер у меня на руках".

Потом ему пришлось выдержать спор с парамедиками, которые настойчиво пытались запихнуть его в амбуланс, а Сева доказывал им, что цел совершенно, что кровь на нем чужая… ну, то есть, не чужая, но и не его собственная… ну, то есть… черт, а не пошли бы вы все на… А они твердили что-то про шок и хватали его за руки, и толкали, а потом, когда ему уже все это осточертело настолько, что он всерьез вознамерился заехать в морду самому хваткому и мордатому, рядом вдруг возникла копна спутанных черных волос, а с нею взлетел и разом подавил все остальные звуки знакомый, звонкий по хриплому, голос. Ханна… Поняв это, Сева сразу успокоился: все-таки хоть кто-то знакомый… уже не один, уже хорошо.

Ханна решительно растолкала парамедиков: "я и без вас его отвезу куда надо!.." шуганула очередного офицера, сунувшегося было за очередным интервью: "он уже тыщу раз вам все рассказал!.." цыкнула на сгрудившихся вокруг любопытных солдатиков: "а вы что уставились?.. делать вам нечего?.." и все они, странное дело, слушали ее беспрекословно, видимо, подчиняясь древнему, как мир, сознанию того, что мужчина в первую очередь принадлежит женщине, а уже потом всему остальному - судам, армиям, должностям, виселицам и парамедикам, а иногда и самой смерти.

- Куда ты меня тащишь?

- В машину. Где твоя машина?

Когда они перешли на "ты"? Только сейчас, или еще раньше, во время телефонного разговора? А может быть, они и были на "ты" всегда - иначе с чего это вдруг он позволил бы ей вот так тащить его за собой, за руку, как ребенка?

- Ну что ты молчишь? Где?

- Там… - указал он. - Рядом с ним…

Двигатель "форда" еще работал - в точности, как Сева оставил его, подъехав сюда… когда?.. он посмотрел на часы: час тому назад. Целый час? Уже прошел целый час? Быть того не может.

- Залезай! - Ханна открыла дверцу со стороны пассажира. - Я поведу. Эй, чей это джип? Ты водила? Подвинь, быстро!

Непрерывно сигналя и покрикивая в открытое окно, она на удивление ловко выехала из беспорядочного скопища автомобилей.

- Почему они тебя слушают? - вяло удивился Сева.

- Я сказала, что я твоя жена. Ты вообще женат?

Он помолчал, обдумывая ответ на этот вопрос, и в итоге решил не отвечать вовсе. Им овладело какое-то странное ленивое безразличие.

- Послушай, - усмехнулась Ханна. - Не может быть, чтобы ты не помнил такой простой вещи. Всякому шоку есть предел.

- Куда мы едем? - спросил он.

- Ко мне.

Сева равнодушно кивнул. Какая разница - куда? Зачем вообще спрашивал? Сейчас бы уснуть… Он прикрыл веки, но усталость была велика настолько, что сну просто не оставалось места. Перед глазами подрагивало удивленное бородатое лицо с отвисшим подбородком, а вокруг него, как клейма вокруг православной иконы, бешеным, все убыстряющимся коловоротом крутилась уже полнейшая чертовщина: кривляясь и подмигивая, неслись друг за дружкой лица - знакомые и не очень, на них грубо наезжал привезший Ленку автобус… моргала габаритными огнями уткнувшаяся в скалу машина… крича "Шит!", кувыркались по пустыне олежкины кроссовки, подпрыгивала и сама пустыня, подрагивая своими округлыми холмами, как цыганка грудью… над нею, размахивая книжными полками, летел климов вагончик, а за ним и сам Клим, запеленутый в белый саван с надписью: "Адриан"…

Сева поерзал затылком по подголовнику, пытаясь хотя бы немного умять эту проклятую круговерть и таким образом освободить пространство для сна, но сон все не помещался, а только слонялся вокруг да около теплым пушистым облаком, протягивая к Севе свои мягкие щупальца, обвивая его и снова отступаясь, и это было мучительно и тошнотворно.

- Эй… эй… Сева!

Сева открыл глаза - осторожно, опасаясь блевануть от головокружения, но на этот раз мир предстал перед ним на удивление устойчивым… а может быть, просто пытался казаться таковым. Машина стояла на обычной городской стоянке типичного жилого квартала. Невысокие дома с большими балконами. Заботливо наклонившиеся фонари. Спящие в испарине автомобили. Зелень, трава, обрывки музыки из окон. Запахи мяса, поджариваемого на углях.

- Кто-то мангал кочегарит… - сказал он вслух.

- Что? Какой мангал? Да проснись же ты наконец!

Звонкие нотки на хриплом… Сева покопался в памяти и вспомнил: Ханна. А он-то на секунду возомнил, что весь кошмар прошедшего дня ему просто привиделся!

- Где я?

- Около моего дома, в Маале Адумим. Если вы соблаговолите прийти в себя, то мы даже сможем выбраться из машины и подняться в квартиру.

Маале Адумим… совсем недалеко от Михмаса. Вот почему она так быстро туда прикатила.

- Я совсем забыл поблагодарить вас за помощь, - сказал он. - Честно говоря, я тогда совсем растерялся. Никогда не приходилось попадать в такие…

Ханна фыркнула.

- Глупости! Можно подумать, что другие ежедневно находят на дороге только что расстрелянных знакомых. Но пойдемте уже.

Сева посмотрел на часы и покачал головой. Он чувствовал, что уже полностью пришел в себя. Двадцатиминутный сон, даже в обществе чудовищ, делает чудеса.