В Юлином отделении на третьем этаже старшей сестрой была тощая и строгая Полина Ивановна, которую дети за худобу прозвали Половиной Ивановной. Как-то она зашла в Юлину палату с таблетками, не застала, ее заглянула еще раз и рассердилась:
- Где это гуляет Качуркина? Она же после химии, ей лежать надо!
Девочки в палате сказали, что Юля ушла на первый этаж "к своему жениху со второго этажа".
- Я вот ей покажу "жениха"! И вообще, что это за привычка по этажам бегать? Надо главврачу сказать, чтобы запретил эти хождения. Есть время для прогулок, погуляли - и сидите у себя на этаже, в своей палате, или смотрите телевизор в гостиной. Для чего его вам поставили? Или играйте в тихие настольные игры, как приличные дети.
Назавтра лечащий врач под угрозой выписки строго запретил Юле выходить из палаты. Она написала Роману записку и попросила одну из девочек спуститься после ужина в конференц-зал и отдать ее Роману. Девочка Галя хотела исполнить поручение, но ее перехватила у дверей отделения вредная Половина Ивановна.
- Куда это ты, голубушка, направилась?
- В конференц-зал, на первый этаж! - смело ответила Галя. - Да я на минуточку, Полина Ивановна, мне только записку отдать. Я сейчас же вернусь назад!
Что за записку? Кому и от кого?
- Роману, который там играет на рояле. Он дружит с нашей Юлей, а ей нельзя выходить из палаты. Она плачет…
- А ну-ка, дай сюда записку! Я ее сама передам кому надо.
И девочка Галя записку отдала - не спорить же со старшей сестрой отделения. Так записка Юли к Роману оказалась сначала у главврача отделения, а потом легла на стол самого профессора Привалова.
- Я разберусь с этими молодыми людьми, - сказал профессор. И разобрался. Он распорядился перевести Юлю Качуркину на второй этаж, в отделение, где лежал Роман, а на ближайшем обходе сказал Роману:
- Ну вот, я перевел твою подругу Юлию Качуркину с третьего этажа, теперь она в одном отделении с тобой и даже лежит в соседней одиннадцатой палате. После обхода можешь сразу идти к ней. Посиди со своей Джульеттой, постарайся отвлечь ее от боли, развлеки чем-нибудь. От концертов для нее пока воздержись: она сейчас очень слабенькая, и волноваться ей нельзя. Пусть больше лежит. А ты просто посиди с ней рядом, сколько хочешь и сколько можешь, поговори с ней почитай ей что-нибудь. Есть у тебя книги?
- Есть.
- Это хорошо, что вы подружились, это вам обоим полезно.
- А Юля может поправиться, Дмитрии Алексеевич? Есть надежда?
- Надежда всегда есть. Только ее надо поддерживать.
- Я буду стараться поддерживать, Дмитрий Алексеевич! И спасибо вам.
- Не за что, юноша, не за что. Меня очень радует, когда больные ободряют и опекают друг друга, это помогает им бороться с болезнью.
Увидев Романа, входящего к ней в палату с бутылкой сока и тарелкой фруктов, Юля так и расцвела.
- Ромашка! Как ты узнал, что меня перевели в ваше отделение?
- Мне об этом доложили.
- Кто?
- Профессор Привалов.
- Скажешь тоже! - засмеялась Юля.
- Между прочим, он рад, что мы с тобой дружим, и ничего не имеет против.
Роман положил подношение в тумбочку, взял стул и удобно устроился возле Юлиной кровати с таким видом, будто это его законное место и никто его с него не сгонит. Разговаривая с Юлей, он держал ее за руку.
А девочки поглядывали на парочку и завистливо шептались: "Вот это любовь!"
* * *
Юле стало немного лучше, и они опять стали гулять в больничном саду. Расцвели мускарики, они же мышиные гиацинты, на молодом каштане развернулись маленькие лапчатые листочки и поднялись цветочные столбики с бутонами-горошинами. Юля разыскивала в саду все новые и новые растения, показывала и называла их Роману и рассказывала про них удивительные истории. Он с нежностью и восхищением слушал ее. Вечерами они менялись ролями, и тут уже Юля слушала его игру и рассказы о музыке.
По клинике прошел слух, что буквально на днях выпишут семнадцатилетнюю Лену Гаврилову, у которой была благополучно удалена астробластома. Но дело было не столько в операции, сколько в лекарстве, применявшемся до нее; это был какой-то заграничный препарат, который достали за большие деньги родители Лены; лекарство сократило опухоль, и ее, съежившуюся и затихшую, благополучно удалили. "Узнать, узнать, что за лекарство!" - загорелся Роман. Он смело поднялся в палату Лены Гавриловой на третьем этаже и с порога заявил:
- У меня к вам важное дело. Речь идет о жизни и смерти. Вы знаете Юлю Качуркину, которая лежала в двадцать четвертой палате?
- Знаю. А вы друг Юли, музыкант Роман. Про вас двоих все знают.
- А раз вы знаете, то, пожалуйста, помогите нам! Скажите мне, как называется лекарство, которым вас лечили, и где его достали ваши родители, в какой стране?
- Ой, да запросто помогу! - сказала девушка радостно. - У меня осталась наполовину использованная упаковка. Я хотела отдать профессору, но для Юльки вашей - да пожалуйста! Только вы с ней не вздумайте так принимать, покажите сначала врачу - там противопоказаний уйма.
- Ну мы же с Юлей не идиоты! - успокоил ее Роман. - Спасибо вам огромное! Сколько я вам должен за лекарство? У меня дома есть деньги, я попрошу принести…
- Да какие деньги! - перебила его Лена. - Ну их к черту! Я здорова, понимаете? Совсем-совсем здорова! Меня, конечно, еще будут несколько лет держать под контролем, но сама изнутри чувствую - здорова, как лошадь! И это не лекарством я с вами делюсь, а радостью! Тем более, что вы не для себя его берете.
- Я очень рад за вас, Лена. Это такое счастье для всех, когда кто-то выздоравливает. Уже второй день вся клиника гудит!
- Вот и пусть гудит, как колокол надежды: это же так важно - иметь надежду, правда?
- Да, Лена, это очень важно. Мне и профессор Привалов об этом говорил.
- А у вас есть такая надежда - вылечиться?
- Честно?
- Да, если можно.
- Нет, Лена, у меня ее нет: у меня уже метастазы в легких пошли. Но я очень хочу, чтобы выздоровела и жила Юля.
- Скажите, а вот если бы только один из вас мог выздороветь, вы бы выбрали себя или ее?
- Конечно, ее!
- А почему, Ромочка?
- Ну, наверное, потому, что мне ее жаль гораздо больше, чем себя. Я все-таки видел в жизни много хорошего - крепкую семью, успехи в музыке, победы на конкурсах, награды, ну и дальние страны… А Юля - ничего, кроме бесконечных обид, нищеты и горя.
Лена посмотрела на него долгим взглядом, а потом сказала:
- Зато сейчас она счастливая. Наверно, в этой больнице сегодня только Юля счастливей меня.
* * *
Роман терпеть не мог врать, особенно родителям, но и всю правду он сказать тоже не мог, а потому просто протянул матери коробочку с иностранным лекарством и сказал:
- Мама! На днях из нашей клиники выписалась девушка, которая излечилась с помощью этого вот лекарства. Попробуйте достать его для меня. Возьмите деньги из моих, которые в банке, потому что достать его можно только за границей и там оно тоже дорого стоит.
- О чем ты говоришь, сынок? Неужели мы пожалеем своих денег на лекарство для тебя? - И она убрала упаковку в сумочку.
А через день за Романом пришла сердитая, с красными пятнами на лице главврач отделения и повела его на допрос в кабинет профессора Привалова. Еще с порога Роман углядел на столе профессора знакомую упаковку с крупной надписью "Natulan".
- Проходи, больной Роман Осин. Оставьте нас, Мария Павловна, у нас тут будет крупный мужской разговор.
Роман подошел к столу и сел в кресло для посетителей.
- Так ты что, Роман, решил заняться самолечением, причем не выходя из клиники? Ты разве не знаешь, что больным категорически запрещено вносить свои коррективы в ход лечения? Если каждый станет добывать себе лекарства на стороне и принимать их без согласования с лечащим врачом, знаешь, что получится? Получится смертельно опасный ка-вар-дак! Что тебе, дорогой мой пациент, известно о побочных действиях вот этого, в общем-то, и в самом деле прекрасного лекарства?
- Ничего, - честно ответил Роман.
- Так я и думал. Ну так я тебя просвещу на этот счет. Мы не применяем натулан при лечении мальчиков, потому что это может привести к их полной стерилизации. Представь себе, ты поправляешься, но у тебя никогда не будет ни детей, ни тех мужских радостей, от которых рождаются дети.
Роман пожал плечами.
- Мне это безразлично.
Ах, вон что! Ну, теперь понятно, в чем тут дело… И все-таки ты должен был сначала поговорить с врачом. Ты представляешь себе гнев Марии Павловны, которая как-никак в первую очередь отвечает за ход твоего лечения, а потом ужас и возмущение твоей матери? Ведь она, умница, не бросилась сразу доставать тебе лекарство, а сообразила пойти посоветоваться с лечащим врачом.
"Предательница", - уныло подумал Роман о матери.
- Впрочем, это я говорю в общем и целом, чтобы напомнить о недопустимости самолечения. А конкретно… Ну что бы тебе, дорогой, не объяснить все по-хорошему, не признаться, что лекарство тебе нужно вовсе не для себя, а для Юли Качуркиной? Ведь ты доброе дело задумал, а получился скандал. Беда с этими влюбленными…
Роман вскинул глаза на профессора.
- Ну, чего ты на меня таращишься? Это Мария Павловна не сумела сложить один и один, а я-то как-никак на двадцать лет старше ее и за свою жизнь в онкологии всякого насмотрелся… Давай теперь вместе думать, как нам дальше-то быть. На четверть курса лекарство для Юли Качуркиной теперь у нас есть, а где взять остальные три четверти?
- Может, мы теперь все объясним моим родителям, и они помогут?