Ходила на одну из фабрик (по заданию Горпарткома), расположенную за городом, около Днепра, по ту сторону железнодорожного моста. Брела со своей коллегой - тоже зав большого дет. комбината (200 чел. детей). Она очень яркий человек, я её люблю, находят, что у нас много общего с ней внешне. Ко мне она чудесно относится, я постоянно вижу от неё различные признаки внимания, а теперь, узнавши о Вас, о моём, как она говорит, "увлечении" - ревнует и пилила дорогой. Брели мы с ней 2 часа, барахтаясь по пояс в снегу - было раздольно и радостно. По нашим мандатам на фабрике приняли превосходно, обратно ехали машиной, которую любезно предоставила администрация. Как ароматно моментами жить, работать, в таком подъёме чего только не сделаешь. Хорошо не вдаваться в мысли о том неприятном, чем полна семейная жизнь. Такие мысли я добросовестно стараюсь искоренять, но письма от Пети [sic!] напоминают. Получила от него сегодня письмо. Вероятно, Вам не так занимательно, но всё же послушайте. У него большие неприятности по парт. работе, он в большом горе, умоляет хотя бы на кратчайший срок приехать к нему. В Киев раньше февраля он никак не попадёт. Ко всему, у его сестры с 3-мя детьми умер муж (тоже болезнь желудка). Сестру эту мне мучительно жаль. Он её берёт на своё содержание, что я поспешу одобрить (просит моего совета). К нему я не поеду - зная себя - мне нельзя с ним встречаться, размягчусь от жалости и снова не приду к нужному решению, а потом затянет тина совместной с ним жизни. Вот теперь бы и следовало написать обо всём, он уж выздоровел, тянуть как будто бы не стоит. Но не поднимается рука. Малодушная и никчемная, трусливая в своей жалости. Он мне жалок и омерзителен, его слова интимной нежности вызывают дрожь отвращения. Я уж второй месяц живу "монахиней" и мне так хорошо, главное спокойно. Приложу все меры к тому, чтобы таких "утех" больше не знать вообще. "Пожила" я уж немало, и пора "подвести черту".
Сегодня удался у меня плотный денёк. Была на катке, а вечером слушала хорошую музыку, играла приличная пианистка Грига… Как бы хотелось послушать с Вами или музыку, или побывать в театре.
Устала так, что глаза сами закрываются, только куреньем поддерживаю себя. Хочу заключить с собой договор - не курить до своей поездки в Москву, а там разрешить себе такое удовольствие. Пока что бросить не могу.
20/I.
В приёмной профессора. На кожаных стульях - больные желудки, и комната наполнена словами: икота, отрыжка, рвота!.. Соседка по стулу постаралась было найти у меня отзвуки, говоря о своей печени, но я умею принимать скучающе-отсутствующий вид (для этого надо только блуждать глазами поверх собеседника), и она обиженно умолкла.
За письмо также местами "жёсткое" я признательна Вам - оно необычно количеством писаных листков и чудесно своим глубоким содержанием. Я признаю свою вину в т[…]
Итак, профессор больше склоняется к следующему диагнозу: "болезнь вегетативного невроза желудка", правда, тут же он прибавил, что не исключена возможность "затушёванной" язвы. Лечение: категорически бросить курить, диэта, физические методы и уколы в спинной мозг. Предложил лечь в клинику для какого-то "вливанья", чем - не разобрала, а может быть "вдуванья" тоже чего-то в спинной мозг. От клиники отказалась, хотя сам профессор очень понравился, но визитом недовольна. Какая-то тёмная вода и до некоторой степени гаданье. "Пустячки" - невроз желудка, а я сохну и валюсь с ног.
Пока что уже 4 часа не курю и до приезда в Москву курить не буду (а там увижу!). А вот с физиатрией и уколами дело обстоит похуже - нужно время, которого у меня никогда не бывает. Я не успеваю многого закончить. Итак, продолжаю начатую в приёмной профессора фразу.
Детка моя родная. Не знаю почему, но мне неприятна Ваша близость к химику. Кажется, по всем кодексам приличия и из чувства "деликатности" об этом я могла бы подумать, но не сказать. Извините, если я сделала такой ляпсус. Может быть потому, что образ химика по некоторым мелочам (хотя бы взгляд на часы! да и бездарные "стишки", которые впору бывшему гимназисту) не представляет особой ценности. Навряд ли может такой человек Вас заслуживать. Совершенно правильно говорите Вы, что в физической близости необходимы тончайшие проявления, чтобы такая интимность проходила без внутренних шероховатостей. Достаточно одного жеста (взгляд на часы!) и уж положена травма на чувства…
21/I[Дата исправлена: единица жирно зачёркивает другую цифру. Но это день смерти Ленина - см. ниже.]
Голубка моя, моё родное дитя! Пусть никакие "причины" моего столь необычного молчания, кроме действительной перегрузки, не приходят в Вашу так любимую мной и такую рыжую головку! Кажется, не писала 4 дня [какие 4 дня? - по-видимому, какая-то путаница с датами, но в чём она - никак не могу понять], но зато после вынужденного молчания засыпаю Вас письмами. Делиться с Вами всем является уже чем-то существенным, без чего не представляю своих вечеров. Вечерами веду жизнь затворницы; очень тянуло меня к Проценко, особенно после его неудачного прихода ко мне (его голос из-за двери), но сдержала себя и откидываю все мысли о нём. А всё же он меня волнует, как никто другой.
Оленькин портрет понравился. Лицо с приятными, мягкими чертами. Портрет хорошенькой девушки. Столь миловидная мягкость черт не вяжется с теми холодными суждениями (напр., об отношениях и людях), что выказывает владелица их. Многого с Вами сходства я не нахожу. Есть у Оленьки тот налёт самоуверенности в своих внешних проявлениях, что так иногда резко выступает у нашей молодёжи?
Сегодня замучила беготня по городу и домой, к больной моей старушке, причём весь день не утихали боли и только к вечеру сделалось легче. Сижу над письмом и совсем засыпаю. Навряд ли засну, когда лягу, присутствие в комнате больного человека, лишая сна, даёт только напряжённую полудрёму. Жар не уменьшается у неё, а завтра декретный день (траурные дни) и навряд ли я раздобуду врача. Только 9 ч. вечера, мама в забытьи тяжело дышит, Ида за ширмой, зажегши настольную лампу, также лёжа, читает. Даже не знаю что, всё попадающееся ей под руку - она проглатывает. Я не нахожу нужным рьяно бороться с этим - бесполезно! Всё равно не услежу, и вся моя литература (содержимое 2-х полок) пройдёт через неё.
Ваши слова о моих "беспокойных" отношениях попали не в бровь, а в глаз. Боюсь (уверена в этом), что мой приезд будет самым беспокойным периодом нашего знакомства. У Вас не смогу остановиться. Моё чувство к Вам даёт ещё напряжённость, нет лёгкости, обычных дружеских отношений. Я только лишь буду стараться теперь, при встрече, отбросить свою застенчивость. Трудно даже пояснить, почему нет такой простоты отношений. Есть большая глубина их, и в то же время нет желательной непринуждённости…
[Между 21-м и 29-м января у Муры произошло какое-то большое несчастье. Какое именно - не могу понять. Предположительно - что-то с Петром. В эти дни, кажется, было написано только одно письмо, которое Ксеня не сохранила (избирательно!). Пётр мог быть арестован или, как минимум, исключён из партии (см. выше 19/I о неприятностях по парт. работе). Но написала ли об этом Мура Ксене прямым текстом? - Маловероятно… Впрочем, нет, конечно, не арестован: дальше, как увидим, он опять вскоре фигурирует. Мура, возможно, даже к нему поедет летом.]
29/I.
Любимая, сколько раз порывалась написать - и останавливала себя, потому что ведь ни о чём ином, кроме горя своего не могла думать, делиться же горем даже с другом не стоит, хотя вначале я не могла не сообщить Вам о нём. Первые дни как результат большого потрясения - появились непереносимые боли в позвоночнике, я кричала бы от них, если б не болезнь мамы, у которой в то время был сильный жар. Беда никогда не приходит одна: наш домишко покупает у владельца [какой-то - неразборчиво] трест (зачем ему такая рухлядь?) и все жильцы должны к марту освободить помещение. Я не искушена в таких делах и не хочу таких пертурбаций.
Казалось, что больше измениться и выглядеть хуже нельзя уж было, однако за эти дни осунулась настолько, что видавшие меня ещё 10 дней назад теперь охают, выказывают сожаление, а я, не веря искренности таких соболезнований, раздражаюсь.
Все эти события не меняют решимости ехать в Москву, как и было намечено, в феврале в 20-х числах (после проведения у себя праздника - дня Красной армии). Постарайтесь (если можно без какого-либо ущерба для себя) разгрузиться на дня 2. Несмотря ни на что, все эти дни Вы были в моих мыслях и облегчали мне многое. Ваши письма поддерживали меня - нежно благодарю за них.
Любимая, я Вам говорила, что всё намеченное мне никогда не даётся простым обычным путём, что к поставленной цели у меня вырастают непреодолимые препятствия, которые, в конечном итоге, сокрушающей силой своего желания я их беру. Желать и стремиться - это сила, которая проявляет иногда большое могущество. Я поэтому не сомневаюсь, что моё страстное желание побыть с Вами будет осложнено многими, может быть непредвиденными, обстоятельствами. Но я не успокоюсь, пока не увижу Вас около себя. Вы просите отложить мысль о поездке вплоть до поправки? Родная, это не в моих силах. Я побуду с Вами, и мне, думается, станет покойней. Хоть бы только не слечь! Вы испугаетесь моего вида. Я теряю надежду поправиться, и по-серьёзному пугаюсь за жизнь, и в то же время (так странно мне!) иногда становится безразличной борьба за жизнь.