Глава 2
Люк Гейл родился 24 октября 1975 года, в аккурат во время показа очередной серии "Фолти-Тауэрз". Это был год, когда Голландия победила в музыкальном конкурсе "Евровидение", год сериала "Уомблз", видеоигры "Понг", "форда-капри" и группы "Бэй-Сити-Роллерз" – и Люк был чудо-ребенком.
Его мать Джин, похоже, все никак не могла забеременеть, a агентство по усыновлению, куда они с мужем обратились, постановило: Билла слишком часто нет дома, они не смогут успешно справиться с воспитанием ребенка. Не имело значения, что каждая вторая мамаша в округе была незамужней и принимала у себя с десяток разных мужчин; Джин и Билл были просто недостойны стать родителями. Билл отсутствовал так часто потому, что фирма, где он работал, – крупная страховая компания – вечно посылала его в командировки, на неделю, на две, а то и три. В конце концов, деньги для оплаты частного обучения приемного ребенка, которым они так и не обзавелись, были потрачены на бразильские травы, чтобы вылечить Джин от бесплодия. Года через два родился Люк.
Джули впервые увидела его в 1985 году. Она сидела в мебельном фургоне и клевала носом. Люково лицо маячило в окне дома напротив, и сперва она решила, что видит призрака. Час был поздний – переезд занял весь день – и в свете луны Люк выглядел бледным, исхудалым и страшным, как смерть. Джули в то время было десять, как раз тот период, когда везде мерещатся призраки и все кажется страшным, как смерть, но с Люком явно было что-то не то. Он ничего не высматривал за окном. Он просто смотрел. Когда они подъехали к своему новому дому, она поняла, что этот призрак станет ее соседом.
– Никогда не думала, что буду жить в тупике, – засмеялась мать Джули.
– Что такое тупик? – спросила Джули.
– Он перед тобой, – объяснил отец. – Дорога, у которой есть начало, но нет конца.
На следующее утро, после ночи, которую они провели в новом доме, как туристы в палаточном лагере, отец Джули впервые вышел на новую работу – читать лекции в местном колледже и параллельно готовиться к следующему семестру: его ждала должность преподавателя теории искусства. Около трех часов пополудни, весь день потратив на распаковку вещей, Джули и ее мать пошли знакомиться с соседями из дома № 17.
Поначалу Джули никак не могла взять в толк, что же в Люке чудно. Он больше не казался ей призраком; скорее ребенком из телевизора, или типа того – непонятно почему. Только через несколько дней она поняла: потому что у него не было ни ссадин, ни загара, ни комариных укусов, ни грязи. Самый чистый ребенок, какого она видела в жизни. Они стояли, молча уставившись друг на друга, в "гостевой комнате" (что это была "гостевая" комната, выяснилось потом), куда Джули после того первого дня больше ни разу не пустили.
Двери во внутренний дворик были задернуты необычными пластиковыми шторками – впрочем, Джули это не показалось особенно странным. Несколько минут, пока она и Люк разглядывали друг друга, их матери вели светский разговор об округе, и Хелен – мать Джули – отпустила пару лестных замечаний о посуде, выставленной Джин на полках, и ее коллекции зверушек из дутого стекла.
– Не хотите чашку чая? – сказала в конце концов Джин.
– Спасибо, – ответила Хелен, нервно улыбаясь и косясь на дочку – та бесцельно вытаптывала узоры в длинном ворсе безупречно белого ковра.
– Дети, почему бы вам не пойти поиграть на улицу? – предложила она.
Последовала странная пауза, а потом Люк вроде как усмехнулся.
– Да, почему бы и нет? – сказал он с сарказмом и вышел из комнаты.
Джули поверить не могла, что ребенок осмелился так нагрубить тому, кто старше. Она чуть ли не завидовала Люку: он заговорил с ее матерью таким тоном, что его голос звучал почти по-взрослому. Мать уставилась в пол и принялась теребить сережки, как делала всякий раз, когда нервничала. Сегодня на ней были клипсы в форме собачек, которые она купила в прошлом году в Корнуолле во время отпуска. Джули вдруг рассердилась на Люка за то, что он так разговаривал, и устыдилась, ведь пару секунд назад ей показалось, что это умно. Глупый мальчишка, подумала она, и ей стало интересно – а может, он трудный ребенок, вроде тех, из исправительной школы в Бристоле, рядом с которой она раньше жила.
– Почему бы нам не пройти на кухню? – предложила Джин.
Джули и ее мать вышли за Джин через открытую дверь и пересекли холл.
– Простите меня, – сказала Хелен, которая вечно за все извинялась, – надеюсь, я не сказала ничего такого…
Джин молча наполнила и включила чайник. Джули чувствовала неловкость, повисшую в воздухе, но старалась об этом не думать. Ей стало интересно, а не водятся ли на этой кухне "Несквик" и "Мармит": мать их не покупала, и Джули удавалось полакомиться только в гостях. Она уже заметила, что аппарат для изготовления шипучки отсутствует, и это ее порадовало. Люк слишком мерзкий и не заслуживает таких поблажек.
Было ясно, что мать Джули чувствует себя не в своей тарелке.
– Вам помочь? – спросила она у Джин.
– Нет, нет, – сказала Джин, наливая воду в заварочный чайник. – Все в порядке.
– Может, нам не стоит вас напрягать. Пойдем дальше распаковываться…
– Мне очень жаль, – сказала Джин. – Жаль, что Люк с вами так разговаривал.
– Уверена, у него просто такой период, – любезно сказала Хелен. – Вы бы слышали, что эта порой выдает. – Она указала на дочку. Это жутко действовало Джули на нервы. Когда чей-то ребенок вел себя плохо, ее мать притворялась, что Джули тоже негодница – лишь бы успокоить собеседника. Это было нечестно, потому что Джули почти никогда не проказничала.
– Люк не выходит из дома с 1976 года, – сказала Джин. – Обычно он так не грубит. Мне правда очень жаль. У него скоро очередное обследование.
Похоже, это шокировало мать Джули.
– Обследование? – повторила она.
Может, Люк сумасшедший, подумала Джули.
– Да. У него аллергия на солнечный свет, – объяснила Джин.
Следующие полчаса взрослые беседовали, а Джули размышляла. Что значит "аллергия на солнечный свет"? У нее была аллергия на осиные укусы, Джули от них вся распухала. В последний раз, когда ее ужалила оса, пришлось идти в больницу сделать в попу укол. Она представила себе, как Люк распухает на солнце и взрывается, будто мяч, полный желтого гноя. Она слышала сочувственные вздохи матери; та всегда вздыхала, когда другие взрослые рассказывали ей о своих проблемах; обычно про болезнь или "семейную катастрофу". В этот раз на Джули посыпалась целая куча непонятных медицинских терминов – судя по всему, Люк страдал от какой-то напасти под названием "экс-пи". Джули не могла уследить за разговором и начала расковыривать старую болячку на пальце.
– Он просто сидит в своей комнате и все время смотрит телевизор, – сказала Джин. Она перевела взгляд на Джули, потом снова на ее мать. – Купили ему на день рождения в том году. С тех пор он к нему как приклеился, и мы не знаем, что делать. Он даже книжек больше не читает – а раньше глотал одну за другой, – она шмыгнула носом. – Ему бы не помешало завести друга из сверстников, играли бы вместе. По крайней мере, отвлекся бы от этого ящика, – она немного всплакнула и тысячу раз извинилась, точь-в-точь как мать Джули порой.
– У него есть свой телевизор? – спросила Джули. Она представить не могла, что может быть шикарней. Ни у кого из ее знакомых не было телевизора в спальне, даже у богатенькой Джоанны, которой на день рождения подарили надувной резиновый замок.
– Джули, – смутилась ее мать.
– А что? – возмущенно сказала та. – Я просто спросила.
Мать укоризненно посмотрела на нее, и вскоре Джули, успев еще немного поерзать, повздыхать и поковырять коросту, была препровождена домой.
– Несчастный мальчишка, – сказала мать отцу Джули вечером за ужином.
Они сидели и ели рыбу с жареной картошкой в гостиной, среди наполовину распакованных вещей. Отец рассказывал, как идет подготовка к занятиям в колледже, а мать жаловалась, сколько всего ей нужно еще прочитать до начала дипломного курса в политехникуме. Теперь они говорили об этом чудике Люке. Джули свернулась клубочком на коричневом диване, читала журнал "Убойные хиты" и притворялась, что не слушает.
– Чем-чем он болеет? – спросил отец.
– "Экс-пи", – неуверенно ответила мать. – Это какое-то сокращение, не запомнила, что оно значит.
– "Экс-пи". Гм-м. Никогда не слышал.
– Очень редкая штука, наверно.