― Да, вы правы. Видимо общность каких-то задач, целей чисто художественных и сблизила их в свое время. И Булгаков, как и Юрий Слезкин, был таким же выдумщиком и фантазером. Он всегда любил повторять, что жизнь куда хитрее на выдумки самого хитрого выдумщика. Вся задача лишь в том, чтобы ее оправдать. Исполнил это - хороший фабулист, нет ― неудачный выдумщик. Так вот, я и увидела их рядом на том памятном вечере. Я читала Михаила Булгакова в "Накануне", там ведь мой муж работал, читала его "Записки на манжетах" и фельетоны. Нельзя было не обратить внимания на необыкновенно свежий язык его, мастерство диалога и на такой его неназойливый юмор. Мне нравилось все, что принадлежало его перу. Вы не помните, в каком фельетоне он мирно беседует со своей женой и речь заходит о голубях? "Голуби тоже сволочь порядочная", - говорит он.
Нет, я не помнил.
― Прямо эпически-гоголевская фраза, - продолжала Любовь Евгеньевна, - сразу чувствуется, что в жизни что-то не заладилось. После вечера нас познакомили. Передо мной стоял человек лет 30-32, волосы светлые, гладко причесанные на косой пробор. Глаза голубые, черты лица неправильные, ноздри глубоко вырезаны, когда говорит, морщит лоб. Но лицо, в общем привлекательное, лицо больших возможностей. Я долго мучилась прежде чем сообразила, на кого же он походил. И вдруг осенило меня - на Шаляпина! А вот одет он был далеко не по-шаляпински. Какая-то глухая черная толстовка без пояса, этакой "распашонкой" была на нем. Я не привыкла к такому мужскому силуэту. Он показался мне комичным слегка, так же, как и лакированные ботинки с ярко-желтым верхом, которые я сразу же окрестила "цыплячьими". Только потом, когда мы познакомились поближе, он сказал мне не без горечи: "Если бы нарядная и надушенная дама знала, с каким трудом мне достались эти ботинки, она бы не смеялась..." Тогда я и поняла, что он обидчив и легко раним. На этом же вечере он подсел к роялю и стал напевать какой-то итальянский романс и наигрывать вальс из "Фауста". Было это где-то в начале января. Москва только что отпраздновала встречу нового года, 1924... Второй раз я встретилась с ним случайно, на улице, уже слегка пригревало солнце, но все еще морозило. Он шел и чему-то улыбался. Заметив меня, остановился. Разговорились. Он попросил мой новый адрес и стал часто заходить к моим родственникам Тарновским, где я временно остановилась на житье /как раз в это время я расходилась с моим первым мужем/. Глава этой замечательной семьи Евгений Никитич Тарновский, по-домашнему - Дей, был кладезем знаний. Он мог процитировать Вольтера в подлиннике, мог сказать хокку, стихотворение в три строки на японском языке. Но он никогда не поучал и ничего не навязывал. Он просто по-настоящему много знал, и этого было достаточно для его непререкаемого авторитета... Стоило Булгакову и Тарновскому один раз поговорить, и завязалась крепкая дружба. Дей, как и все мы, полностью подпал под обаяние Булгакова.
А вскоре и началась наша совместная жизнь с Михаилом Афанасьевичем. На первых порах приютила нас сестра его, Надежда Афанасьевна Земская, она была директором школы и жила на антресолях здания бывшей гимназии. Получился "терем-теремок". А в теремке жили: она сама, муж ее, Андрей Михайлович Земской, их маленькая дочь Оля, его сестра Катя и сестра Надежды Афанасьевны Вера. Ждали приезда из Киева младшей сестры Елены Булгаковой. А тут еще появились мы... И знаете, как-то все хорошо устраивалось. Было трудно, но и весело... Потом мы переехали в покосившийся флигилек во дворе дома №9 по Чистому переулку, раньше он назывался Обухов. Дом свой мы прозвали "голубятней", но этой голубятне повезло: здесь написана пьеса "Дни Турбиных", повести "Роковые яйца" и "Собачье сердце" /кстати, посвященное мне/. Но все это будет несколько позже, а пока Михаил Афанасьевич работает фельетонистом в газете "Гудок". Он берет мой маленький чемодан по прозванью "Щенок" / мы любим прозвища/ и уходит в редакцию. Домой в "щенке" приносит письма частных лиц и рабкоров. Часто вечером мы их читаем вслух и отбираем наиболее интересные для фельетона .
Любовь Евгеньевна показывает книги М.А.Булгакова, подаренные ей с нежными надписями. Показывала "книги" в единственном экземпляре, в которых много было забавного и шутливого: рисунки, эпиграммы, дружеские шаржи.
По-новому раскрылись мне после этой встречи некоторые стороны творческой личности Михаила Булгакова. Вот почему об этой встрече и об этом нашем разговоре и захотелось здесь рассказать.
Это был счастливый период его жизни. Еще ничто не омрачало ее. Булгаков не умел и не желал лукавить, приспосабливаться ни в жизни, ни в литературе. Он был на редкость цельным человеком, что, естественно, проявлялось и в его творчестве.
Любовь Евгеньевна напомнила мне о том, что как раз в это время в "Гудке" работали Валентин Катаев, Юрий Олеша, Евгений Петров и многие другие, ставшие впоследствии известными писателями. Фельетоны Михаил Афанасьевич писал быстро, "залпом", и Любовь Евгеньевна спросила меня, помню ли я то место из автобиографии Булгакова, где он рассказывает о том, как писались эти фельетоны: "...Сочинение фельетона строк в семьдесят пять - сто отнимало у меня, включая сюда и курение и посвистывание, от восемнадцати до двадцати минут. Переписка на машинке, включая сюда и хихиканье с машинисткой, - восемь минут. Словом, в полчаса все заканчивалось".
Да, это место из автобиографии М.Булгакова я помнил .
Еще не раз мне приходилось бывать у Любови Евгеньевны Белозерской... Однажды она показала свои воспоминания о совместной жизни с М.А. Булгаковым. Можно себе представить, с каким интересом я вчитывался в эти страницы (Л.Е. разрешила мне предложить рукопись воспоминаний в "Огонек", другие издательства, но из этого ничего не получилось), а потом снова и снова задавал вопросы. Не всегда я получал прямые ответы, может что-то и "коробило" ее в моих прямых вопросах. Трудно сказать. Много лет ушло на то, чтобы опубликовать эти воспоминания в России, но "Воспоминания" впервые вышли в Америке: Л.Е. Белозерская-Булгакова. "О, мед воспоминаний", Ардис, Мичиган, 1979 г.
Сколько здесь содержится незабываемых и драгоценных свидетельств о времени, о быте, о творчестве, о театре, о знакомых.
Любовь Евгеньевна рассказывает в своих воспоминаниях о том, как однажды Михаил Афанасьевич пожаловался своему другу Николаю Леонидовичу Глодыревскому на боли в правом боку, тот показал Булгакова своему учителю профессору Мартынову, а вскоре профессор сделал Булгакову операцию, вырезал аппендицит. "Все это было решено как-то очень быстро. Мне разрешили пройти к М.А. сразу же после операции. Он был такой жалкий, такой взмокший цыпленок... Потом я носила ему еду, но он был все время раздражителен, потому что голоден: в смысле пищи его ограничивали. Это не то, что теперь, - котлету дают чуть ли не на второй день после операции".
Такие детали и подробности быта можно узнать только из воспоминаний действительно близкого человека, каким и была эти годы Любовь Евгеньевна Белозерская-Булгакова.
"Ты для меня все..." - не раз, по всей видимости, слышала эти слова Любовь Евгеньевна в эти годы близости ...
Любовь Евгеньевна не раз вспомнит о том, что именно здесь па "голубятне", Михаил Булгаков написал пьесу "Дни Турбиных", повести "Роковые яйца" и "Собачье сердце". С повестью "Роковые яйца" все обошлось благополучно, а вот "Собачьему сердцу" не повезло: Клестов-Ангарский на рукописи начертал: "Нельзя печатать" /ОР ГБЛ, ф.9, к 3., ед. хр. 214/.
"Время шло, и над повестью "Собачье сердце" сгущались тучи, о которых мы и не подозревали, - вспоминает Л.Е. Белозерская. - ...в один прекрасный вечер на голубятню постучали /звонка у нас не было/, и на мой вопрос "кто там?" бодрый голос арендатора ответил: "Это я, гостей к вам привел!"
На пороге стояли двое штатских: человек в пенсне и просто невысокого роста человек - следователь Славкин и его помощник с обыском. Арендатор пришел в качестве понятого, Булгакова не было дома, и я забеспокоилась: как-то примет он приход "гостей", и попросила не приступать к обыску без хозяина, который вот-вот должен прийти.
Все прошли в комнату и сели. Арендатор, развалясь в кресле в центре - и вдруг знакомый стук.
Я бросилась открывать и сказала шепотом М.А.
- Ты не волнуйся, Мака, у нас обыск.
Но он держался молодцом (дергаться он начал гораздо позже).
Славкин занялся книжными полками. "Пенсне" стало переворачивать кресла и колоть их длинной спицей.
И тут случилось неожиданное, М.А. сказал:
- Ну, Любаша, если твои кресла выстрелят, я не отвечаю / Кресла были куплены мной на складе бесхозной мебели по 3 р. 50 коп. за штуку./
И на нас обоих напал смех, может быть, нервный.
Под утро зевающий арендатор спросил:
- А почему бы вам, товарищи, не перенести ваши операции на дневной час?
Ему никто не ответил. Найдя на полке "Собачье сердце" и дневниковые записи, "гости" тотчас же уехали.
По настоянию Горького приблизительно через два года года "Собачье сердце" было возвращено автору".
Обо всем об этом читатели тома узнают в свое время.
"Арест" "Собачьего сердца" и дневниковых записей внешне мало повлиял на жизнь Булгаковых, но внутри надолго поселился страх... По-прежнему собирались на "чтениях" у Николая Николаевича Лямина и его жены художницы Наталии Абрамовны Ушаковой. Здесь Михаил Афанасьевич читал главы романа "Белая гвардия", "Роковые яйца", "Собачье сердце", "Зойкину квартиру", "Багровый остров", "Мольера", "Консультанта с копытом", первую редакцию романа "Мастер и Маргарита".
"Настоящему моему лучшему другу Николаю Николаевичу Лямину. Михаил Булгаков, 1925 г. 18 июля, Москва" - с такой надписью Михаил Афанасьевич подарил Н.Н. Лямину "Дьяволиаду".