Помню, как я принес журнал "Огонек" с публикацией этой статьи. Елена Сергеевна порадовалась вместе со мной: она-то хорошо знала от меня, что статья несколько раз "слетала" со страниц "Огонька" и мне приходилось дважды бывать по этому поводу в ЦК КПСС, доказывать, убеждать, спорить... Как раз в тот момент, когда мы радовались публикации, раздался телефонный звонок. Елена Сергеевна подошла к аппарату. Звонил В. Каверин. Я стал невольным свидетелем разговора. Обычно стараешься не прислушиваться к телефонным разговорам, мало ли какие тайны можешь узнать... Но тут дверь открыта: чувствовалось, разговор шел о статье, к тому же В. Каверин упрекал Елену Сергеевну, конечно, в ироническом тоне, в том, что у нее появился еще один защитник. В гордой самонадеянности я подумал, что защитник - это я, автор статьи. Но вскоре я понял, что защитник М.А. Булгакова - так прочитал мою статью в "Огоньке" В. Каверин - это Сталин... Вовсе так не думал, цитируя известные слова Сталина о "Днях Турбиных" и столь же известный разговор между Сталиным и Булгаковым по телефону. Но вот, оказывается, можно было прочитать статью и таким образом. Елена Сергеевна никак не прокомментировала телефонный разговор с В. Кавериным, но я понял, что радоваться нечему: М.А. Булгаков, его личность, его судьба, его творчество становилось ристалищем для литературных столкновений. Так оно и вышло...
И публикация "Дневников" - это то же самое ристалище, это битва за подлинного Булгакова, за восстановление сложной, драматической его судьбы. И кому, как не Елене Сергеевне, которая была рядом с ним в самые тяжелые, пожалуй, годы, когда все написанное не "шло" ни в театре, ни в издательствах, когда тяжелый меч репрессий вот-вот должен был опуститься и на голову художника, не радоваться первым положительным статьям о Булгакове. По записям Елены Сергеевны можно почувствовать его и ее настроение: в такой-то день арестован артист МХАТа, в такой-то день умер от разрыва сердца Орджоникидзе, арестована жена близкого друга-художника... Все это вселяет тревогу, все это добавляет горечи к тому, что они уже лично испытали.
Но есть и другое: Елена Сергеевна просто довольна, что "покачнулось" положение Киршона, Авербаха, Афиногенова - главных гонителей Булгакова, просто радуется, узнав, что "слетел" со своего высокого поста О. Литовский. В "Советском искусстве" сообщение, что Литовский уволен с поста председателя Главреперткома. Гнусная гадина. Сколько зла он натворил на этом месте /с. 152/
И какое горькое разочарование она испытала, когда через некоторое время записывала: "Пришли Марков и Виленкин. Старались доказать, что сейчас все по-иному. М.А. отвечал, что раз Литовский опять выплыл, опять получил место и чин - все будет по-старому. Литовский - это символ" - это произошло 28 сентября, почти через четыре месяца после первой записи.
А читаешь "Дневники", прослеживаешь творческую историю пьесы "Батум", не перестаешь удивляться человеческой низости, а порой и подлости людей, которые только что превозносили пьесу, называли ее гениальной; со всех концов страны театры обращались с предложением поставить ее к 60-летию Сталина, а потом, когда "наверху" пьеса не понравилась /руководителям третьего ранга сообщили, почему пьеса не понравилась/, телефон вдруг замолчал, наступила в доме мертвая тишина. И лишь самые близкие, родные и друзья, выражали сочувствие и говорили слова поддержки. Кто не испытывал это на себе... И Елена Сергеевна лаконично констатировала эти факты, но за этой лаконичностью раскрывается глубочайшая трагедия творческой личности и той, которая как личное воспринимала все, что с Булгаковым происходило.
Горько, больно читать эти страницы "Дневника". Многие его страницы использованы здесь в качестве комментариев.
О последних днях Михаила Афанасьевича говорится здесь, по понятным причинам, очень коротко. В "Письмах" об этом полно и подробно, столько подробностей мы узнаем из этих писем.
Приведу лишь из последних записей Елены Сергеевны слова Михаила Афанасьевича, сказанные ей накануне смерти, за два дня в минуты просветления, на которые я уже не раз ссылался: "Ты для меня все, ты заменила весь земной шар. Видел во сне, что мы с тобой были на земном шаре".
Совсем по-иному воспринимаешь "О, мед воспоминаний" Любови Евгеньевны Белозерской - это действительно воспоминания, написанные почти полвека после того, как события произошли. Да, конечно, остались какие-то письма, записки, многое удерживала прекрасная память, и все это зафиксировало талантливое перо превосходной рассказчицы и превосходно образованного человека.
Самые добрые воспоминания остались у меня и о встречах с Любовью Евгеньевной.
В марте 1969 года в журнале "Огонек", повторяю, была опубликована моя статья "М.А. Булгаков и "Дни Турбиных"". Вскоре после этого в редакцию журнала "Молодая гвардия", где я работал, позвонила Любовь Евгеньевна Белозерская и пригласила приехать на Большую Пироговскую: ведь именно здесь она прожила вместе с Михаилом Афанасьевичем несколько лет конца 20-х и начала 30-годов. Пожалуй, это были самые счастливые и плодотворные годы. Естественно, через какое-то время я уже звонил Белозерской. Дверь открыла пожилая женщина, которая с первых же слов вызывала какую-то необъяснимую симпатию. Следы былой красоты и женского обаяния, как сказали бы романисты, все еще были заметны в облике Любови Евгеньевны Белозерской.
Долго просидел я у нее. Любовь Евгеньевна о многом вспоминала, но меня очень интересовал тогда вопрос, как они познакомились где-то в начале 20-х годов, как молодой Булгаков выглядел, как одевался, что запомнилось ей о литературном быте и нравах того времени...
― Впервые я увидела Булгакова на вечере, который устроила группа писателей "сменовеховцев", недавно вернувшихся из Берлина. В пышном особняке в Денежном переулке выступали Юрий Слезкин, Дмитрий Стонов, мой муж Василевский /Не-Буква/... Среди выступавших был и Михаил Булгаков, который очень много и плодотворно сотрудничал с газетой "Накануне", выходившей, как вы, конечно, знаете, в Берлине, но широко распространенной в России. Слушая выступление Слезкина, я не переставала удивляться: неужели это тот самый, Петербургско-петроградский любимец, об успехах которого у женщин ходили легенды? Ладный, темноволосый, с живыми черными глазами, с родинкой на щеке на погибель дамским сердцам... Вот только рот неприятный, жестокий, чуть лягушачий, что ли. Вы, может, читали его нашумевший роман "Ольга Орг"?
― Да, читал, но, увы, совсем недавно, после того, как прочитал статью Булгакова о творчестве Юрия Слезкина, там очень хорошо говорится об этом романе.
― А интересно, что же там говорится? Я совершенно не помню содержания этой статьи, хотя и знаю, конечно, что они были очень дружны.
― Приблизительно я могу передать содержание этой статьи, к сожалению, мало известной даже специалистам. Статья называется: "Юрий Слезкин /Силуэт/". И начинается она очень по-булгаковски, точно и резко определяет он свою тему и свое отношение к предмету статьи. Какое место отвести Слезкину на литературном Олимпе наших дней? На какую полку поставить разнокалиберные тома и томики? "Помещика Галдина", "Ольгу Орг", "Господина в цилиндре", "Ветер"? - спрашивает он. Казнь египетская всех русских писателей - бесчисленные критики и рецензенты - глянули на Ю. Слезкина, почти без исключений, светло и благосклонно. Он сразу заинтересовал, многим сразу понравился. Булгаков дает яркую и точную творческую характеристику своему собрату по перу, своему старшему товарищу...
― А как же он все-таки относится к "Ольге Орг"? Ведь этот роман много раз переиздавался, начиная с 15-го года, и если память мне не изменяет, по этому произведению был поставлен фильм "Опаленные крылья". Балерина Коралли играла главную роль. Все рыдали, - вспоминала Любовь Евгеньевна,
― Как раз к фильму-то у Булгакова отношение несколько ироничное. Да, говорил он, Юрий Слезкин - словесный киномастер, стремительный и скупой. У него, как и в кино, быстро летят картины, словно вспыхивают и тот час же гаснут, уступая свое место другим. Как в кино ценен каждый метр ленты, его не истратят даром, так и он не истратит даром ни одной страницы. Жестоко ошибается тот, кто подумает, что это плохо. Быть может, ни у одного из русских беллетристов нашего времени нет такой выраженной способности обращаться со словом бережно. Юрий Слезкин неизменно скуп и сжат. На его страницах можно найти все, кроме воды. И это очень нравится Булгакову, нравится то, что Слезкин скупо роняет описания, не размазывает нудных страниц. В этом он видит выигрыш художника. Там, где другой не развернул бы и половины своей панорамы, Слезкин открывает ее всю целиком. Вот почему у него обильные происшествия не лезут друг на друга, увязая в болотной тине словоизвержения, а стройной чередой бегут, меняясь и искрясь. Как в ленте кино, складной ленте. Не даром по выходе "Ольги Орг", вспоминает Михаил Афанасьевич, как раз этот роман пронырливые киношники выпотрошили для экрана. Так и написал, это я запомнил... Лучше было бы, если бы Слезкин сам написал сценарий. И вы знаете, Любовь Евгеньевна, все, что Булгаков говорил в этой статье о Слезкине, можно отнести и к самому Булгакову.