- Я Иванова, Галя... - Все в квартире замолчали, услышав этот напряженный голос. Видно, она и сама его услыхала и поняла, что делает что-то не то. - Иванова Галя, - повторила отчетливо, но уже обыкновенным комнатным голосом.
- Да, я понял, вы садитесь, Галя, - поспешно подошел и пододвинул ей стул Владимир Семенович. - Присаживайтесь.
- Хорошо, - сказала она и не села. Теперь все в комнате стояли. - Значит, вы знаете. Моего мужа Иванова...
- Знаю, знаю!.. - поспешил Владимир Семенович.
- У него горло было забинтовано, чтоб незаметно было. Они сзади накинули ему петлю, когда он за рулем сидел, - она говорила очень отчетливо, ледяным каким-то, ровным голосом...
- Ты молчи, ну, нельзя ей мешать, - прямо-таки отталкивал Лезвин Владимира Семеновича, все порывавшегося ее прервать. - Молчи, тебе говорят, пускай.
- А вы, товарищ Инспектор, теперь заняли его место. Вместо него сели за руль. Вы стали вместо Кости ездить и ездили и ждали, может, вам накинут из-за спины проволочную петлю, да?
- Молчи, слушай... - яростно шикнул Лезвин.
- Не могу, - оттолкнул его Владимир Семенович. - Вам, Галя, это все очень уж представляется...
Она его даже не услышала.
- У вас тут вот забинтовано, это они вам сделали. Моего Костю вы не можете мне вернуть. Другого, никому не известного Иванова вы, наверно, спасли, и я теперь могу жить дальше. Я ведь не могла. Говорят: справедливость. А какая она, справедливость? Бумажки составляют, посылают... По телефонам звонят... Они медленно ползут... И правильно, пускай все идет по порядку, а как жить? Невозможно! Отчаяние, вы знаете? Это когда ты потерял веру в правду. Когда зло сильней всякой правды, не махайте на меня руками, я понимаю теперь все, и что вы, конечно, не один были. Есть все-таки люди... Ведь вы вот это свое живое горло подставили под петлю... я ее у себя вот тут на горле все время чувствовала. Мне уже казалось, красная полоса у меня тут начинает выступать, - она на полдороге удержала руку, потянувшуюся к открытой на шее кофточке. - Я добивалась к вам попасть, даже сама не знаю зачем. Хотелось вам что-нибудь оставить... Да что тут можно? А это согласилась его мать отдать. Для вас... А вы как хотите.
- Что это? Что вы принесли? - как-то опасливо отстраняясь, чуть не пятился Владимир Семенович от бумажки, которую осторожно выложила на стол Галя Иванова.
- Это он сам. Костя. Его мама свою вам отдает. На память. Или как знаете. Пускай у вас, а?
Владимир Семенович осторожно взял в руки фотографию со стола и стал разглядывать. Мальчик лет трех, голопузый, в одних трусиках, смеялся с открытым ртом, закинув вверх голову. Обеими руками он прижимал к щеке и плечу большой рисунчатый мяч, видно, отнял и не отдавал кому-то, чьи большие руки тянулись к нему с верхнего обреза снимка. Очень хорошо получились ромашки в траве, маленькие пальчики, облапившие мяч, и пупок на пузе.
- Руки тут видны - это он с отцом в мячик игрался, - тихо сказала Галя.
Еще минуту Владимир Семенович смотрел на маленького Иванова, как тот радовался со своим мячиком в траве, заросшей ромашками, потом очень серьезно сказал:
- Я это возьму. Спасибо. Спасибо, что вы об нас подумали, Галя. Маму поблагодарите.
- Я скажу, вы меня извините, можно, я сяду... - Она прошла, не замечая подставленного ей стула, через всю комнату и, судорожно ухватившись за спинку, неуклюже, боком присела в углу на диван.
Тончайший, пронзительный звук вдруг возник и повис в воздухе. В дверях появилась Зинка. Раскинутыми руками она цеплялась за косяк. Закинув голову, как воющая собачонка, она заливалась жалостным, не то бабьим, не то детским визгом. С перекошенным мокрым лицом, с расшлепанными пухлыми губами, она раза два икнула и всхлипнула, стараясь что-то сказать. Дымков обхватил руками и попытался утащить ее обратно на кухню, но она не только не далась, а его самого втащила через порог в столовую.
Там она сослепу от слез огляделась и узнала Юлю. Сунулась к ней, единственной, у кого могла спросить:
- Юль... это правда? Ей-богу, правда?
Юля, не понимая, глянула на нее и опять повернулась лицом к отцу. Сама она и не думала плакать, только замерла и побелела.
Больше всех потерялся, кажется, Владимир Семенович. Лезвин ткнул его гневным взглядом:
- Ну! Досекретничался! Любуйся!.. Так бы и дал тебе!.. Юленька, золотце, ну было, ну правда, да ведь все прошло! Все окончилось... Да что вы застыли? Уж лучше вы себе волю дайте, как эта барышня!.. А?..
- Ох, товарищи! Мне ведь ехать пора. Прошу у всех извинения, машина ждет... Вы тут разберитесь без меня... Может, чаю, а, Юленька? - И он с постыдным облегчением исчез в прихожей, где тотчас хлопнула дверь.
- Сбежал! - с сердцем сказал Лезвин. - Хотя нет, ему действительно надо. Он в клинику, товарищи, поехал. К жене. У него жена там, знаете ли, находится.
Зинка расслабилась и успокоенно, тихо ревела в углу дивана, закрывая лицо руками. Давно к ней присматривавшаяся с интересом собачонка вспрыгнула на диван, сунула нос ей между ладонями и щекой, посмотрела, нет ли там чего? - убедилась, что ничего, кроме мокроты и похныкивания, нет, стала осторожно отдирать лапой Зинкину руку от лица.
- Теперь я пойду, - сказала Галя и хотела встать.
- Вам куда-нибудь надо? - внимательно спросил Лезвин.
- Мне?.. Куда мне надо? Нет, никуда не надо.
- Тогда, я думаю, может быть, кто-нибудь сумеет чаю сорганизовать?
- Разрешите мне! - вызвался Дымков со строевой бодростью. - Чайник уже вскипел. Только укажите, где брать посуду, я сейчас заварю.
Чаепитие, то есть накрывание на стол, доставание пачек печенья, добавление варенья из большой банки в две вазочки - оказалось лучшим выходом из неловкого, тягостного положения, в котором нечаянно оказалась вся сборная компания.
Все оказались при деле и, как ни странно, стали брать варенье, хрустеть сухариками и пить чай, точно для этого тут и собрались.
И вот за этим обыденным, домашним занятием у всех отлегло от сердца, всем вдруг стало казаться, будто они давно, хорошо и доверчиво знакомы. Точно спутники, которых связала дальняя, долгая общая дорога.
- А вы его дочка? Я так и подумала, - вдруг быстро спросила Галя и, сама себе утвердительно кивнув головой, улыбнулась Юле одними глазами. - А Инспектор к вашей маме... в клинику? Она уже, может быть, выздоровела, да?
- Ее, может быть, отпустят домой, только ненадолго. Может быть, на Новый год. Но это точно неизвестно.
- А она давно?..
- Давно.
- К Новому году она уже должна выздороветь?
- Нет, - Юля ответила спокойно, уклончиво. - Просто ее отпустят на Новый год. Вот мы и ждали.
- Чего вы ждете? - недоверчиво вмешалась Зинка. - Отпустят или нет?
- Вот увидим! - хмурясь, отвернулась Юля.
- Вы знаете! - вдруг с чуткой бестактностью прервала становившийся странным разговор Галя. - Вы знаете, где мы познакомились? - Она впервые после его смерти заговорила про мужа. Почему-то ей легко стало. Даже захотелось тут, сейчас что-нибудь рассказать. Точно говорила о том, что было незапамятно давно, так давно, что о себе можно говорить уже как о третьем лице. - Он меня с танцплощадки взял. Околачивалась я по танцплощадкам. Водки я еще не пила, нет. Так, кагор какой-нибудь. До водки не дошла, и он меня увидел, сам не танцевал, а увидел и увел. И я от него два раза убегала. Он все сверхурочно работал, чтоб мне подготовиться поступить в медицинский, а сейчас я уже на второй курс перешла. Он на такси работал, пока я не окончу, а тогда он поступит... кто меня знал, не поверили бы, что когда-нибудь поступлю и на втором курсе буду. И я бы не поверила... А вот как получилось, правда?
Телефон зазвонил от долгого ожидания нервным, режущим ухо звоном. Юля схватила трубку.
- Я, я... - тихо проговорила упавшим голосом. - О-ой... Неправда?.. Ой, с ума сойду...
Голос Владимира Семеновича звучал суховато, он говорил из какого-то официального места, как бы небрежно, по-деловому:
- Юля, понимаешь, мы скоро приедем... Да, с мамой... Ее одевают, она уже одевается.
- Как, прямо сейчас?.. - в испуге внезапной нечаянной радости кричала Юля. - У нас даже занавески не повешены... И мы тут чай пьем! Мы тут все чай пьем... А на сколько? Неужто до после Нового года?
- Ну, зачем тебе трубку, мы же едем сию минуту... Это мама подошла!
- Юля, мы сейчас едем! - голос матери ликующий, совсем здоровый голос, звенящий от счастья. - Лезвин у нас? Ты его не отпускай! А кто еще?
- Мама, ты их не знаешь... Ну, да, Зина здесь с одним, Дымковым, и Галя, они собираются уходить.
- Неправда! - возмущенно сказала Зина.
- Кто у вас сказал "неправда"? - смеясь, спросила мама.
- Зина сказала.
- Пускай никто не уходит... Сколько времени я гостей не видала. Пригласи их в гости. У нас есть чем их угостить?
- Мама, скорей! - простонала Юля. - Приглашу! Только скорее!..
Едва она, не опомнившись еще, обернулась от телефона, Дымков вскочил:
- Где занавески? Стремянка я видел где. Не бойтесь, будет сделано, как в ателье.
- Это твоя мама? Она сюда приедет? - жадно вытаращив глаза, набросилась Зинка.
- Она вас всех приглашает в гости.
- Я и так не ухожу... Юленька, а как это: до после Нового года - я не понимаю. А потом?
- Что потом?.. Ну, не знаю... Возвращаться обратно в клинику.
- А потом? Юля?
- Кто знает, что бывает потом? Может быть, ее опять отпустят... Ты только подумай, она целый месяц будет дома, даже на Новый год! Она вернется в милую свою прежнюю жизнь! Мы надеяться не смели на такое счастье... Ой, как тут накурено...