В красивых Машиных глазах - а глаза-то одни были не матушкины! - блеснул вдруг диковатый огонек. Тонкие ноздри гневно затрепетали. Она гордо вскинула голову. Что-то совсем непривычное проявилось в ней в этот миг. И что-то удивительно знакомое Любимову! "Что это? На кого еще похожа она? - думал он ошеломленно. - Да неужто…" Степан Степаныч пришел в замешательство, руки его ослабли. Маша - новая Маша! - резко оттолкнула его и бросилась бежать в глубь рощи. Любимов - не мальчишка, естественно догонять не стал.
- Лети, лети! - только и крикнул, опамятовшись. - Мчись, барышня, к конюху Гришке, который мне тебя продал и дорогу нынче сюда указал. Вот дура девка!
Маша промчалась сквозь рощу, сбежала по пригорку к озеру. Здесь она упала в траву и наконец-то заплакала. Непривычный гнев потух так же внезапно, как и вспыхнул, и ничего не осталось, кроме слабости… Сзади резко захрустели ветви…
Гришка, вдруг заревновав, сам не зная зачем, тайком от барина подался за ним в рощу. Следил. Увидел, как Маша бросилась бежать словно безумная. Поспешил за ней, поняв, что мчится она к озеру - решил, что невеста вздумала утопиться. Спотыкаясь, слетел следом с крутизны, бросился к ней.
- Ты что, что надумала, дуреха!
- Не тронь меня! - в яростном отчаянии вскрикнула Маша.
- Машенька, очнись, это ж я, Григорий, жених твой…
- Не жених ты мне, я все поняла! Ты - иуда! Мне барин прокричал… Да неужто ты…
- Ах, вот оно как! - Гришка и не подумал оправдываться. - А ведаешь ли, что иначе он и на свадьбу нашу не согласен? Поросенок наш Степан Степанович, вот как! Да мы его опередим, лапушка, зачем нам свадьбы ждать, все одно моей будешь.
Маша залепила ему пощечину.
- А-а! - Парень потер покрасневшую щеку. - Ловко бьешь… Чисто барышня - холопа. Так вот ты какая! Верно же наши бабы про тебя говорят… Ничего. Ты мне все выкупишь!
В барском доме девушку встретила с бранью Таисья и объявила злорадно, что теперь работать ей на скотном дворе.
Делать было нечего! Но на скотном дворе Маша пробыла недолго. Что-то надломилось в ней, и она свалилась в горячке. Много дней пробыла между жизнью и смертью, и Любимов велел ей возвращаться в дом…
- Но не оставил он меня в покое! - в отчаянии жаловалась Маша Петру. - Разозлила я его сильно тогда в роще. Еще сильнее возненавидел. Наскучило ему покорности моей ждать. Сегодня зовет меня Таисья, за косу, и говорит: "Обленилась ты, барская кровь, а ну немедля ступай к барину в комнаты и мой полы там чисто-чисто". А я, едва вырвалась от нее - сюда. Некуда больше-то. Все равно… Вы уедете…
- Без тебя - нет!
- Да полно вам, сударь.
- Я говорил тебе, и слова свои назад не возьму: будь женой моей!
Маша не ответила. Забившись в глубокое кресло, отвернувшись, она, едва не плача, покусывала уголок косынки.
Петр же чувствовал, что кровь горит, приливая к лицу. Надо было со всем этим что-то делать! Не оставлять же ее в самом деле на расправу этим коршунам, барину да холопу… Как он любил ее, еще сильнее любил от переполняющего сердца сострадания! Он должен был отплатить откровенностью за откровенность и поведать ей о своей судьбе. И как бы он этого хотел! Но… как рассказать про Наталью Вельяминову? Да и много о чем еще нельзя ей рассказывать.
Картины не столь уж давнего прошлого будоражили память. Старый дом на Мойке. Отец - преданный сотрудник Императора Петра, выполняя желание Его Величества, отстраивался в молодой столице сразу в камне, и весело росло крепкое строение средь деревянных домишек. А потом… этот страшный день, когда, с беззаботной легкостью спускаясь по лестнице из чердачного помещения, Петруша, пятнадцатилетний мальчишка, увидел, что отца несут в комнаты на руках… Дворня перепугана, женщины ревут, а верный слуга Софроний трясется всем телом. Петруша рванулся вниз, едва не слетел на пол:
- Отец!
- Петр Григорьевич! - Софроний вскинул к нему дрожащие руки, словно молил барчука о помощи. - Что ж это, барин-то наш…
- Батюшка!!
Отец не отвечал. Петруша и не понял, что теряет сознание. А когда очнулся, у отца был уже священник, а лекарь-немец только разводил руками.
- Что?! - закричал Петруша.
- Все в воле Всевышнего, - вздохнул немец.
- Но что же это?.. разбойники? Поединок?!
- Никто ничего не знает.
Вышел священник. Петруша так и кинулся с вопросом:
- Как отец?
- Кончается, - сурово и беспощадно ответил батюшка, а юный Белозеров, захлебываясь от рыданий, прежде чем поспешить к отцу, все-таки спросил:
- Что же случилось?
- Тайна исповеди нерушима…
Отец благословил его. Последними словами его были:
- Не вини никого.
Петр никого и не винил, он так и не понял, что произошло. В пятнадцать лет он остался круглым сиротой, так как мать умерла еще при родах. И все, что происходило после, вытекало, как река из истока, из этого тяжкого дня - так как Петр решил стать достойным преемником отца, дабы не посрамить его памяти. Сейчас воспоминания кружились пестрыми обрывками в его душе, как сморщенные листья по осени.
Смольный дворец. Петруша на коленях перед скромно одетой красавицей с добрым и свежим лицом, сбиваясь от волнения, умоляет:
- Прикажите только… Я - все для Вас… Как отец мой верно служил родителю вашему, так и я… Время самое удобное, Ваше Высочество. "Она" - при смерти!
Красавица даже жмурилась от страха:
- Что вы, Петруша, разве можно такое говорить?! Запытают…
Но тогда он не боялся. Не боялся, потому что не представлял, что его и в самом деле втолкнут в серый склеп… Суровое, немолодое лицо в блеклом свете сальной свечи. Скрипит писарь пером, Петруше кажется - зловеще…
- Петр Белозеров, сержант лейб-гвардии Преображенского полка, не поведаете ли нам, сударь, по какой такой надобности зачастили вы в Смольный дворец?
Он, конечно же, все отрицал, и ни показная ласковость генерала Андрея Ивановича Ушакова, ни привычно-служебная жесткость его не вытянули из Петруши ответа. И начался кошмар… Белозеров до сих пор не мог забыть ошеломления от дикой боли при хрусте собственных костей…
Рассказывать это Маше? Нет-нет! Потом Петр долго мучался: кто предал его? Кто настрочил донос, о котором уклончиво упоминал на допросе генерал Ушаков?..
Маша спала. Пригревшись в кресле, она сама не заметила, как задремала. Бледная рука бессильно свесилась с подлокотника. Петруша поцеловал эту руку с не меньшим благоговением, чем когда-то - пухлую ручку ясноглазой принцессы…
Утром Петруша, прикорнувший в другом кресле, нашел на коленях написанную по-французски записку. "Милый Петр Григорьевич! Я знаю, что на свете нет человека лучше, добрее и благороднее Вас. Что бы ни случилось, я буду всегда помнить об этом. Простите и прощайте". Подписи не было.
Петр встал, в волнении прошелся взад-вперед, ероша длинные светлые волосы, а потом решительно вышел из комнаты…
Гриша ходил по дому гоголем. Он больше не был конюхом, став при барине чем-то вроде камердинера, а по сути проводил жизнь бездельную. Ключница Таисья терпеть не могла барского любимца, и, столкнувшись с ним в это утро, с явной радостью выпалила:
- Чего нос задрал, разгуливашь, словно барин? Аль Машку свою высматривашь?
- Не твого ума дело!
- Ишь! Петух распетушился! Так она к тебе и побежит, жди! Про их светлость нонче другие имеются, не тебе, рылу чумазому, чета!
- Придержи язык свой змеиный, баба злющая! Я своего не упускаю.
- Жди, дурень! Дождешься конца света. Девка-то твоя сегодня еще до зорьки из покоев барина молодого, гостя нашего драгоценного, выбежала.
Гришка так и поперхнулся.
- У-у, сорока, пустолайка…
- Почто меня бранишь, глаза твои бесстыжие! Ты у Марфутки спроси. Барышня-то наша небось думала, что никто и не приметит, а Марфушка-то ранее ее поднялась…
Гришка рванул ключницу за воротник.
- А-а-а! - завопила баба.
- Ну, стерва! - сверкал страшенными глазами Гриша. - Ежели ты набрехала!..
И бросив Таисью, помчался прямехонько к Степан Степанычу.
- Беги, беги! - зубоскалила ему вслед быстро отошедшая от испуга Таисья. - Да не забудь опосля у крали своей расспросить, каково ей с барчонком любилось.
Петр едва ли не силой ворвался к Любимову. Тот смерил его таким взглядом, что Белозеров растерялся на миг.
- А-а-а, друг драгоценный, - странным тоном поприветствовал хозяин, - за какой такой надобой пожаловали?
- С просьбой я к вам, Степан Степанович. Продайте мне вашу крепостную!
Любимов усмехнулся.
- Какую угодно?
- Ее зовут Мария.
- Ах, вот оно что! Машенька наша вам приглянулась. А позвольте полюбопытствовать, Петр Григорьевич, на что она вам?
- В горничные для невесты моей, - не сморгнув, солгал поручик.
Любимов посмотрел на него с откровенной насмешкой.
- Шутки шутить изволите, сударь?
- О чем вы?
- Мне все известно, Петр Григорьевич! - меняя тон, почти закричал Любимов. - Стыда у вас нет! Знайте же, что Машку эту я час назад отправил с верным мне человеком в отдаленную свою вотчину, а вас, друг любезный, попрошу сей же час покинуть мой дом.
- Вы лжете, она здесь!
- Э, как взъерепенились! Так уж сильно желаете эту девку в подарок невесте? Я объясняться с вами не намерен. Прошу вас немедленно отъехать.
Петруша взял себя в руки.
- Я так просто не уеду, сударь, - сказал он спокойно. - Я вызываю вас на поединок.
Любимов с пару секунд глядел на него вытаращенными глазами, а потом громоподобно расхохотался.