Тут меня вдруг тоже потянуло в этот пресловутый кинотеатр под открытым небом, пусть даже на китайский фильм - чем больше китайского, тем лучше. Словно открылась камера в сердце, давно уже не испускавшая электрических импульсов. Некогда эта камера начинала мерцать живым огоньком, когда я смотрела захватывающий фильм или читала книгу, которая вдохновляла, или слышала музыку, от которой на глаза наворачивались слезы. Я сама закрыла эту камеру. И сейчас я словно заключила договор с каким-то мещанским бесом-филистером - если я не попробую открыть ее, у меня уже не хватит энергии и оптимизма довести рабочий день до конца, не ощутив при этом настойчивого желания повеситься.
- Должно быть, я говорю глупости. Сама понимаю, что все это бред. Знала бы, что со временем докачусь до такого: сидеть с замужними подругами и стонать о своем одиночестве - давно бы уже застрелилась. Нет, в самом деле. Я умолкаю. Сейчас же. Никогда больше не заговорю на эту тему. - Ребекка судорожно вздыхает, изображая предыстеричное состояние, и затем продолжает как ни в чем ни бывало, даже не успев выдохнуть: - Но ведь он может оказаться классным парнем, так ведь, скажи? Понимаешь, откуда я могу это знать - классный он или не классный? Вот в чем проблема. В такой спешке не успеваешь решить, какие они на самом деле. Это все равно что ходить за покупками в канун Рождества.
- А у меня теперь есть любовник, - говорю я в пространство.
Ребекка с рассеянно-тревожной улыбкой пропускает мои слова мимо ушей:
- Ну, ты представляешь, как это бывает, когда мечешься за покупками под праздники. Ты ходишь и складываешь все в корзину. И вот после рождественской ночи…
Она не может закончить предложения - скорее всего потому, что здесь сходство заканчивается и ее аналогия не срабатывает: мужчины и свидания никак не укладываются в корзинки с рождественскими покупками.
- Ты слышала, что я сказала?
Ребекка отвечает той же рассеянной улыбкой.
- Нет. Правда не слышала.
Итак, я стала призраком, уморительно бессильным существом, персонажем из детских книжек и старых телепрограмм. Я могу кричать сколько угодно, Ребекка все равно не услышит.
- Твой брат ведь тоже одинок, не так ли?
- Мой брат - неврастеник, который даже не может подыскать себе работу.
- Возможно, это связанно с наследственностью? Или просто жизненные обстоятельства? Потому что, если тут замешаны гены… дело дрянь. Проявится не сразу. Понимаешь, не все же дети непременно вырастают ипохондриками, правда? Это же выясняется со временем. И я уже в таком возрасте, что меня не будет рядом, когда они превратятся во взрослых ипохондриков. Да. Может быть, стоит над этим подумать. Если он калека, так и я ничем не лучше.
- Я передам. Он любит детей.
- Отлично. Превосходно.
- Ребекка, ты знаешь, что прослушала меня?
- Нет.
- Это когда я сказала "Ты слышала, что я сказала?", а ты ответила "нет".
- Нет.
- Вот именно.
- У нас ведь с ним примерно одинаковый возраст, не так ли? Он старше или младше меня?
И мы говорим о моем брате, о его депрессии и недостатке жизненных притязаний, пока Ребекка окончательно не теряет интерес к воспроизводству потомства от моего брата.
2
Пару недель все шло своим чередом. Больше у нас не случалось провокационных разговоров. Мы придерживались выработанного распорядка общения, который состоял из совместных обедов на выходных с другими парами, имеющими детей, парами, с которыми у нас было много общего: одинаковый уровень дохода и район проживания. Стивен отправил мне на мобильник три сообщения, ни на одно из которых я так и не ответила. Никто не заметил моего отсутствия во второй день на медицинском семинаре в Лидсе по проблеме здоровья семьи. Я вернулась на супружеское ложе, и у нас возобновились привычные супружеские отношения, обоснованные лишь тем, что мы лежали рядом. (Разница между сексом с Дэвидом и сексом со Стивеном примерно такая же, как между наукой и искусством. Со Стивеном - это переживание, воображение и потрясение от нового открытия, а также выплеск… не уверена, что вам стало понятно, что я имела в виду. Все это впечатляло, но нравилось мне это или не нравилось - не знаю. С другой стороны, Дэвид знал, какую кнопку вовремя нажать, - и он это делал. Все происходило, быть может, несколько механически - но зато как срабатывало! Я летала, как лифт между этажами, романтически настроенный лифт, который просто используют с толком и по назначению.)
Мы очень сильно верили - те из нас, кто жил на одинаковом уровне дохода и в одном районе, - в силу слов: мы читали, обсуждали, писали, у нас были свои невропатологи, консультанты и даже священники, которые с радостью выслушивали нас и давали советы. Так что меня посетило нечто близкое к потрясению, когда мои слова, необыкновенно важные, великие слова, какими они представлялись в то время, слова, которые могли перевернуть мою жизнь, вдруг оказались мыльными пузырями: Дэвид уничтожил их единым махом. И уже ничто даже не напоминало о том, что они когда-либо существовали.
И что же теперь? Что вообще случается, когда слова подводят нас? Если я живу другой жизнью, в совершенно ином мире, мире, где всякий поступок оценивается выше, чем слова и чувства, я должна сделать нечто их подтверждающее: куда-то уйти, может быть, кого-то ударить - все равно. Но Дэвид знает, что я не живу в этом мире, и он не поддался на провокацию. Он заставил меня раскрыть карты - и не выполнил правил игры. Как-то мы водили Тома в парк аттракционов, там была игра-стрелялка: надеваешь рюкзачок, напичканный электроникой, и, когда в тебя попадают, он издает писк, означающий, что ты мертв. Можно, конечно, продолжать игру, не обращая внимания на писк, если ты хочешь внести в игру смуту, потому что сигнал - он только сигнал и больше ничего. Именно так и произошло, когда я заговорила о разводе, - издала предупредительный писк, а Дэвид его проигнорировал.
Вот на что это похоже: входишь в помещение, и дверь за тобой закрывается - проходит некоторое время, и ты начинаешь паниковать, отыскивая ключ, окно или другой выход, а когда понимаешь, что выхода нет, остается просто пользоваться тем, что есть. Кресло оказывается вовсе не таким уж неудобным, к тому же есть телевизор, пара книг и холодильник, набитый продуктами. Представляете, чем это все чревато? А мои слова о разводе, получается, были просто паникой, заполошным разговором… и т. д., и т. п. Очень скоро я вступила в ту стадию, где попавший в западню начинает осматриваться и привыкать к новым условиям: к тому, что, собственно, у него есть и чем он располагает. Как оказалось, в моем распоряжении двое прекрасных детей, замечательный дом, хорошая работа, муж, который меня не дубасит и даже нажимает нужные кнопки лифта… Пожалуй, я могу с этим справиться. И вполне успешно жить такой жизнью, где все уже определено за меня, до меня и без меня.
Однажды субботним вечером я и Дэвид и еще одна супружеская пара - Джайлс и Кристина, наши друзья еще по колледжу, - отправились в прелестный старомодный итальянский ресторан в Чок Фарм, где на каждый столик ставят аккуратно нарезанный хлеб и бутылку вина в оплетке, а также подают весьма неплохого качества телятину (раз мы приняли как само собой разумеющееся, что доктора - если, конечно, это не люди вроде "Доктора Смерти", впрыскивающего подросткам и пенсионерам смертельную сыворотку, - никогда не бывают плохими, то, полагаю, я имею право получить иногда кусочек телячьего жаркого); и вот, где-то посреди вечера, когда Самый Сердитый Человек в Холлоуэйе разразился одной из своих гневных инвектив (яростно атакуя, если вам это интересно, отбор персонажей для Музея восковых фигур мадам Тюссо), я вдруг заметила, что Джайлс и Кристина корчатся от смеха, чуть не сползая со стульев. Причем смеялись они отнюдь не над Дэвидом, а вместе с ним. И пусть я устала от проповедей Дэвида с их явной, неиссякаемой и всепожирающей злобой, мне вдруг открылось, что он умеет производить впечатление на людей. Я тут же оттаяла, почувствовав некоторую гордость за него, и по возвращении домой мы не отказали себе в удовольствии понажимать кнопки несколько дольше обычного.
На следующее утро мы отправились с детьми в аквапарк, Молли перевернуло хиленькой волной, производимой водным насосом, и заволокло на восемнадцатидюймовую глубину, что всем нам, включая Дэвида, доставило немало радости. Мы задыхались от идиотского смеха, и как только успокоились, я заметила, какой стала занудой. Я не была сентиментальна: я опасалась, что передо мной лишь моментальный снимок счастливого семейства. Это и был только удачно отснятый кадр - остались рабочие пленки, выброшенные при монтаже: насупленный хмурый Том, которого чуть не силой тащили в бассейн (он не любил купаться с семьей и предпочел бы проторчать весь день за компьютером), и выпады со стороны Дэвида после купания (я не разрешила детям покупать хрустящий картофель из автомата, потому что дома ждал обед, и Дэвид выставил меня как живое воплощение занудства). Дело вовсе не в том, что моя жизнь - одно долгое золотое лето, а я слишком ушла в себя и стала эгоисткой, неспособной оценить царящую вокруг меня идиллию (хотя, как знать, может быть, я в самом деле слишком эгоцентрична, чтобы объективно оценивать происходящее), но счастливые моменты в моей жизни действительно возможны, и, пока возможны счастливые мгновения, я не имею права домогаться от жизни чего-то большего, внося в нее сумбур, который может испортить и то, что есть.
В тот вечер у нас с Дэвидом разразился грандиозный скандал, а на следующий день к делу подключился Стивен, и вот так, с бухты-барахты, все снова покатилось и завертелось.