Яльмар Сёдерберг - Серьёзная игра стр 15.

- Все прекрасно. Последнее злодейское убийство записано в тысяча восемьсот двадцать третьем году. Последнее убийство вообще было в тысяча восемьсот девяносто шестом году, но и то, полагают, несчастный случай. Кражи случаются раз в четыре года, мелкие - немного чаще. Только любодеяние цветет пышным цветом в здешнем приходе, как и во всех других; что ж, так даже легче, крестины и свадьбу справляют заодно. Да что же это мы! К чему церемонии! Не такой уж я старик. Студент выпуска восемьдесят первого года. Ваше здоровье!

- Спасибо! Ваше здоровье!

Несколько дней спустя от Альмы Линдгрен пришел ответ.

"…Мой маленький Рагнар совсем меня позабудет. Но я не могу вмешиваться. Тебе и твоему отцу виднее. Устраивайте все, как знаете…"

* * *

В сентябре он вернулся в Стокгольм.

В первый же вечер по его приезде к нему пришла Дагмар и, не успев еще войти в дверь, разразилась неудержимым безутешным плачем.

- Деточка… Ну что с тобой?.. Что случилось? Она все рыдала, рыдала.

Наконец она успокоилась настолько, что уже могла говорить.

- Мачеха что-то прослышала про нас. И тут же насплетничала отцу. Не из низости, она не низкая, просто она не может без сплетен. Папа пришел в ярость, вызвал меня к себе. Сначала я думала отпереться, но мне сделалось так стыдно, так скверно, я почувствовала, что не могу… И я ему сказала.

- Что же ты ему сказала?

- Что мы тайно помолвлены.

Он молчал. Она молчала тоже.

- Да! - выговорила она наконец. - А что же, по-твоему, мне было сказать?

- О… о, конечно… Конечно, тебе больше нечего было сказать… Ну, и что же твой отец?

- Сначала он обозвал меня потаскухой, и как только не обзывал. А потом успокоился и сказал, что, если мы поженимся, он будет давать нам по две тысячи в год. О тебе он не сказал ни одного худого слова.

…Он стоял у окна, заложив руки за спину и уставясь в сентябрьские сумерки. "Тайно помолвлены". Одинокая звезда робко мигала на бледном осеннем вечереющем небе. Итак - он тайно помолвлен. Неожиданная новость…

Она обвила рукой его шею и шепнула ему в ухо:

- Неужели же тебе никак-никак невозможно жениться?

- Да, мне это кажется невозможно.

Она отпустила его шею. Оба молчали. Он все смотрел и смотрел в густеющую синь.

Вдруг он услышал у себя за спиной всхлипыванья. Она бросилась ничком на постель и рыдала, рыдала.

Он подошел к ней и взял ее лицо в ладони.

- Не плачь, - сказал он. - Ну, не плачь! Попытаемся сделать невозможное.

…И губы их слились в долгом поцелуе.

Два дня спустя Арвид Шернблум, облаченный в сюртук, звонил у дверей директора Ранделя.

Дагмар встретила его в передней. Его визита ждали.

В большой гостиной его приняла фру Хильма Рандель, вторая жена директора Якоба Ранделя.

Несколько лет назад у нее было другое имя и другой муж. Но как только директор Рандель овдовел, она тотчас потребовала у мужа развода и сделалась фру Рандель. Теперь ей было слегка за сорок, и ее округлые формы могли еще впечатлять. Ее видели на всех премьерах, с супругом и без оного, и почти на всех сколько-нибудь важных приемах, а раза два в печати даже отмечали достоинства ее туалета. То были счастливейшие минуты ее жизни.

Она была бездетна.

Фру Рандель одарила господина Шернблума нежной, материнской, и вместе слегка двусмысленной улыбкой.

- О, - сказала она, - Дагмар нас предупредила, что вы будете. Муж вас ждет в кабинете. Сюда, пожалуйте!

Она прошла вперед, указывая дорогу.

- Якоб! - крикнула она. - Я-а-коб!

Директор Рандель уже стоял в дверях:

- А, господин Шернблум. Милости прошу. Дагмар мне уже рассказала, что к чему. Не желаете ли стаканчик пуншу?

- Благодарствую.

Директор Рандель был мужчина за шестьдесят, почтенную рыжеватую бородку украшала слева белая прядь. Голова была седая.

- Так-так, - говорил он. - Вы, стало быть, газетчик. В наши времена газетчикам приходилось совсем туго, нынче полегчало. И все же… Н-да… две тысячи четыреста в год, да мои две тысячи, итого четыре тысячи четыреста, не разживешься. Но смолоду можно жить и поскромней… Отбросим, однако, для начала церемонии. Называй меня "отец". Твое здоровье.

- Ваше здоровье, отец.

- Будь здоров. У твоей газеты дела неплохи?

- Да так себе.

- Я как-то на одном обеде видел Донкера. Предлагал мне купить ваших акций.

- Признаюсь, я в затрудненье, - ответил Арвид. - Как сотрудник газеты я должен такую покупку одобрить. Но как ваш будущий зять обязан вам отсоветовать!

- Эх-ма! Да мне и не на что их покупать-то! У меня ни эре за душой! Скверные времена. Но погоди-ка, сейчас я покажу тебе картину, которую купил несколько месяцев назад в Париже.

Он включил, электрическую лампу и продемонстрировал Арвиду висящую над диваном грубо и банально писанную "обнаженную натуру".

- А? Какова? Прелесть! Работа известного мастера.

- Еще бы…

- Не хочешь ли взглянуть на мои ордена? - предложил директор Рандель.

Он подошел к шифоньеру и выдвинул небольшой ящичек.

"Настоящих" орденов тут было два: Густава Вазы и Святого Улафа. Он показывал их, не вынимая из футляров работы ювелира Карлберга. Но у него была бездна других орденов - орден Тиммермана, Колдинура, Нептуна… Каких тут только не было орденов!.. Он вытаскивал из ящика звезды и ленты всех цветов радуги…

И наконец:

- А этот ящик потайной. Тут мои масонские знаки. Их я тебе не покажу. Их никому не показывают!

- Я не страдаю излишним любопытством, - отвечал Арвид.

- Вот и отлично. Тебе надо стать масоном; знаешь, лучше смолоду. Тогда можно далеко пойти… Но объясни мне, пожалуйста, что там за вой подняли норвежские бараны? Свобод у них не меньше наших, а то и больше; им чересчур хорошо живется, вот с жиру и бесятся. Как-то зимой у нас в масонской ложе я говорил королю: вашему величеству следовало бы переселить полмиллиона норвежцев в Швецию, а полмиллиона шведов - лучше бы социалистов - в Норвегию, и всех их переженить. Вот бы единый народ и вышел!

- И что же ответил король?

- Да ну, так, посмеялся. Гм. Но мы отвлеклись, однако. Есть у тебя долги?

- Сущие пустяки, стыдно даже сказать…

- Ну-ну, ты не стесняйся!

- Но, право же, у меня и в мыслях не было вас затруднять… Я задолжал одному своему другу пятьсот крон, только и всего. Надеюсь, это останется между нами…

- И думать не думай! Я все улажу. У моего зятя не будет долгов! А у кого ты занял?

- У Хермана Фройтигера.

- А, так ты с ним знаком! Превосходный малый, я знаю его по клубу…

В дверь заглянула фру Рандель.

- Я не помешала? - спросила она сладко. - Уладили вы свои дела? Кушать подано!

Директор Рандель величаво поднялся.

- Зови сюда Дагмар, - велел он жене. Явилась стыдливо краснеющая Дагмар.

- Ну, дочь моя, - сказал директор Рандель, - вот тебе муж, люби его. Я надеюсь, что вы составите счастье друг друга. А мне хочется припомнить вам стишок из старинной книжки псалмов:

Кто прелюбы сотворит,
В вечном пламени сгорит…

Верные слова, на себе проверил. Гм! Ну, а теперь, господа, не угодно ли закусить?

О помолвке объявили на большом званом обеде, который директор Рандель дал в честь именин Дагмар. В качестве главного блюда был подан министр Лундстрем, дальний родственник Дагмар по покойной матери. Он-то и вел к столу хозяйку. Директор Рандель не забыл пригласить и коллег Арвида - Донкера и Маркеля. Прочие же были дети, зятья, невестки и вся ближайшая родня Якоба Ранделя: пастор Харальд Рандель, старший сын с женой, урожденной Платин, и сам Платин, богатый тесть, со своей супругой; и Хуго Рандель, архитектор, с женой и богатым тестем; и сестры Дагмар, Ева фон Пестель с мужем, лейтенантом гусарского его высочества полка, и Маргит Линдман с мужем, многообещающим юным негоциантом; и много, много кого еще… Фройтигера тоже позвали.

После трапезы Маркель попытался было завести с министром Лундстремом разговор о норвежском вопросе. "Гм, гм", - ответствовал ему министр.

…И начались танцы…

Домой Арвиду было по пути с Маркелем.

Маркель сказал:

- Сознаюсь, я в сомненье относительно положения дел твоего тестя. Я думал, что он вот-вот обанкротится. Но кто знает? Он может еще год-другой продержаться на родне и связях. Правда, надолго его вряд ли хватит…

На углу они распрощались.

- А ведь ты был прав, - сказал Арвид. - Нам не дано выбирать!

- Нет, куда уж там. Спокойной ночи.

- Спокойной ночи!

Арвид Шернблум побрел домой.

Как всегда, он завел часы и повесил их на гвоздик над кроватью. Потом он положил ключи, бумажник и записную книжку на столик подле постели. Из записной книжки выпал листок бумаги.

Он поднял листок. Набросок карандашом. Осенний пейзаж, голые ивы, тихая, серая вода, и стая птиц в темном небе. А на оборотной стороне: "Прочь сердце рвется, в даль, даль, даль…"

Он бессмысленно смотрел на листок. Год за годом этот нехитрый рисунок и строка на обороте перекочевывали из одной записной книжки в другую - а сколько же он их за это время поменял! "Прочь сердце рвется, в даль, даль, даль…"

Он сложил листок надвое и спрятал в шифоньер, в ящик, где хранил немногие свои реликвии.

Свадьбу сыграли 10 февраля 1904 года, в тот самый день, когда мальчишки-газетчики метались по улицам под сумасшедшим снегопадом и выкликали во всю силу легких:

- Война России с Японией!!!