Всего за 92 руб. Купить полную версию
Впоследствии я узнал, что производством и распространением контрафакта тут занимаются в основном студенты старших курсов, с почти официального благословления ректора. И "одноразовость" контрафакта есть не следствие непрофессионализма или головотяпства, а одно из немногих обязательных требований к выпускаемой в "поле" халтуре. Безопасности для и прибыли официальным дистрибьюторам ради. Сложившаяся ситуация была выгодна всем: студенты получали неплохую прибавку к стипендии и бизнес-опыт, Академия – бесплатную рекламу своим разработкам, клиент – возможность апробировать продукцию.
Мне, прибывшему из глубокой провинции, всё на Аргоне казалось в диковинку. Небоскрёбы, пятиуровневые трассы, воздух, звенящий от флаеров и дисков, услужливые киберы в магазинах, парки в каждом квартале, да какие! Наш Энейский заповедник по сравнению с ними – просто заросшая лужайка беспечного фермера… Но удивительней, прекрасней и непостижимей всего была Академия. Город в городе, цивилизация в цивилизации.
Комплекс зданий высотой от ста до двухсот метров, куда входили кампус, лекционные залы, лаборатории, два полигона и подземный комплекс, располагался в пригороде Дзинтау – столицы Аргона. Огороженный радужным силовым полем, он являлся закрытой, суверенной территорией, вход на которую осуществлялся только по пропускам.
По прибытии меня и других первокурсников встретили представители студенческого профсоюза, отвели в зал для регистрации и кратко ввели в курс дел. По правилам Академии студенты, прошедшие конкурс и зачисленные на первый курс, автоматически получали право на бесплатное проживание в кампусе, питание и обучение с обязательной сдачей экзаменов по предметам выбранного курса. По окончании первого курса специальная комиссия подводила итоги, и, если набранные в течение курса баллы были выше пороговых, можно продолжать обучение дальше. Если ниже – следовало автоматическое отчисление или перевод на платное отделение в одном из филиалов.
– Но самое интересное вас ожидает на третьем курсе! – воскликнул председатель профсоюза, представившийся нам как Чек Гарри.
– Что? – не утерпел мой сосед по ряду маленький и юркий арктурианец Чесси, то и дело судорожно дышавший в ингалятор.
– Доживёте – узнаете, – ухмыльнулся Чек. – Если доживёте.
Мы только недоумевающе переглянулись. Ведь вступительные экзамены, тысяча человек на место, были позади… А что может быть страшнее вступительных экзаменов?
Оказалось, что может, да ещё как! Преподаватели словно задались целью доказать, что мы, как минимум, страдаем задержкой в развитии. Информация шла почти непрерывным потоком с девяти утра до восьми вечера, с часовым перерывом на обед. Весь день мы метались по территории Академии от пятидесятого уровня обсерватории до минус седьмого подземного комплекса. Каждый день – не менее восьми дисциплин и каждые два дня – тесты и экзамены по ним, а через неделю – контрольная проверка пройденного материала. Лекции, практикумы в лабораториях, коллоквиумы и семинары. Жутко интересно, страшно тяжело. Первые полгода я спал не больше трёх часов в день и ужасно завидовал Чесси, который мог обходиться без сна по трое суток, и Алексу, который не нуждался в еде, ему достаточно было питательных таблеток, и Сандре, запоминавшей любую информацию сразу и навсегда, и многим-многим другим студентам. Ведь помимо прочего, Академия славилась своей демократичностью, обучаться в ней мог любой полноправный гражданин Империи, сдавший вступительные экзамены, в независимости от возраста, пола, расы, мировоззрения и ориентации.
Первый курс прошёл как во сне, к родителям мне удалось выбраться только один раз, на пару дней, и всё это время я проспал.
На втором курсе пришло время специализации. Программа в Академии строилась иначе, чем в других учебных заведениях, – в течение первого года обучения нам выдавали знания по максимуму, чтобы определить наши способности к обработке и анализу больших массивов информации и выяснить, в какой области науки или искусства мы можем максимально реализовать себя. И в соответствии с этим кураторы выдавали нам рекомендации, далеко не всегда совпадающие с нашими изначальными стремлениями. Так, Лорри был поражён, когда его прикрепили к архитектурному факультету, в то время как он собирался стать биологом, а Сандру, умницу Сандру, и вовсе отправили к филологам, сочинять поэмы и пьесы! Мне повезло, я продолжил обучение на факультете естественных наук, а точнее, в Институте Мозга, под руководством Барри Ленинга, известнейшего в галактике нейробиолога.
Это было прекрасное время, не сравнимое с гонкой на выживание первого курса! Наконец-то я мог с утра до вечера заниматься тем, что меня по-настоящему интересовало. В моём распоряжении были все знания, накопленные человечеством (и не только) по данному вопросу, лаборатории с современнейшим оборудованием и, конечно, наставник, учитель от Творца. О чём ещё можно было мечтать? Я наконец вплотную подошёл к терзавшей меня с детства проблеме изначальной заданности своего тела.
Ещё учась на первом курсе, я убедился, что моя ситуация встречается куда чаще, чем я думал – практически каждый более-менее амбициозный представитель разумных в тот или иной период своей жизни сталкивался с этой проблемой. В наш век межгалактических путешествий и стремительного освоения Космоса она стояла особенно остро – слишком различались по условиям жизни колонизированные планеты, порой слишком сложно было приспособиться к жизни на них, и тем тяжелей приходилось разумным, когда по той или иной причине они были вынуждены сменить место обитания. Конечно, скафандры, лекарства и разного рода приспособления позволяли не умереть на новом месте и даже существовать и выполнять разного рода обязанности, но вот качество жизни оставляло желать лучшего. С этой заданностью, привязке к своему телу-якорю, я и решил бороться.
То, что тело трансформируется лишь в определённых, генетически ограниченных рамках, я убедился ещё на Энее, а данные из инфохрана Академии и серия опытов лишь подтвердили мою уверенность в бесперспективности работы в этом направлении. Даже если максимально стимулировать нервную систему, запустив на полную катушку механизмы адаптации, большого успеха это не принесёт. Тело, конечно, частично приспособится, но быстро износится.
Я решил пойти другим путём – выделить то, что составляет саму личность, информационно-духовную матрицу Разумного, комплекс характеристик, делающих его уникальным и в то же время типичным представителем своего вида, проще говоря – его душу. Вы думали, что душа это нечто абстрактное, вроде древнего эфира? А вот и нет! Душа это тончайший, сложнейший, неповторимый и уникальный, у каждого свой, узор на коре головного мозга. Кстати, вы знали, что если бережно расправить все складки и извилины этой тончайшей кожицы, покрывающей большие полушария головного мозга – этого высшего органа в иерархии нервной системы, святая святых организма, она будет представлять собой пластину площадью не менее двух тысяч миллиметров и толщиной не более двух с половиной миллиметров? Так гениально просто и так невероятно сложно! Нам просто надо переставить пластину с одного носителя на другой, и все проблемы решены! Сохранив свою уникальность, свою личность, Разумный сможет не существовать, но жить, практически в любых условиях! Надо только создать прибор, который сможет осуществить "перезапись" этого узора в носитель, аналогичный нашему мозгу.
Этим я и занялся на третьем курсе, благо кое-какие идеи у меня были, не зря же мой отец был членом Патентного Бюро имени Циолковского. Сильно развитая, как и у любого космика, чувствительность к разного рода излучениям тоже сыграла свою роль.
Первые опыты я проводил на интеллах – генетически модифицированных лабораторных крысах, чей мозг был "расшарен" до порогового уровня – развитие их интеллекта остановилось в полшаге от осознания себя. Неразумными они могли считаться весьма условно. По всем канонам и для чистоты эксперимента полагалось вскрыть двум участвующим в эксперименте интеллам черепные коробки и производить все действия под видео– и прочую запись. Но я был ещё только начинающим учёным, да и крыс у меня было всего лишь шесть, кроме того, я их сам выкармливал с младенческого возраста, они ко мне привязались, поэтому правилами я пренебрёг. Тем более гамма-лучи, с помощью которых осуществлялись форматирование и перезапись инфоматрицы (кодовое название, которое я присвоил такой туманной категории, как душа), обладали высочайшей проникающей способностью, что им тонкая костная пластинка!
Итак, животные были надёжно седированы, зафиксированы на миниложементах, и эксперимент начался. В то время мне ещё не удалось подобрать носитель, аналогичный по структуре и свойствам коре больших полушарий. Поэтому я поступил проще – стимулировал интеллов препаратами, утолщающими кожицу мозга на несколько десятых миллиметра. Узор их инфоматриц уже был воспроизведён в трёхмерном изображении и транслировался на двух двадцатипятидюймовых экранах.
Впоследствии, уже полностью автоматизировав весь процесс и сведя функции оператора к минимуму, я порой жалел того вдохновения на грани озарения, пополам с предвидением, которое я испытывал, выравнивая и затем копируя вручную вязь души, стирая и воссоздавая вновь из небытия личность, пусть даже интелла, что уж говорить о человеке или Чужом.
С каким трепетом, надеждой и страхом я ждал пробуждения своих крыс! С какой радостью, затаив дыхание и боясь спугнуть удачу, я наблюдал за их движениями, ловя отличия от привычного поведения. И удача не подвела! На второй день эксперимента я мог с уверенностью утверждать, что обмен состоялся. Получилось! У меня получилось!
Ленинг, в кабинет к которому я ворвался вне себя от энтузиазма, выслушал меня внимательно, просмотрел протоколы опытов, чертежи разработанного мной прибора и в итоге выдал вердикт: