Всего за 92 руб. Купить полную версию
Я открыл глаза весь в поту. Вот что значит лишиться контроля над собой. Но почему, почему меня преследует именно этот эпизод? Мало ли меня убивали за годы службы? Бывали ситуации и пострашнее. Или всё дело в Ленце?
Меня не было при штурме Шимма, Ленц соврал. Только зачем? Спасти меня или в память о прошлой дружбе сделать мою смерть менее мучительной? Ответа на этот вопрос я не нашёл. Да это и неважно, в любом случае Ленц желал мне добра. Но я не мог ответить ему тем же. В своём отчёте командиру я указал его имя. Написал, что узнал его, что мы учились вместе. Вряд ли его измена была тайной, но совесть меня всё равно грызла, предательство – это всегда предательство, даже если оно во благо.
И сейчас, спустя пять лет, грызёт так же. Если меня вызвали для дачи свидетельских показаний, значит, Ленц наконец пойман. Неудивительно. Энею окончательно призвали к порядку год назад, и новое правительство начало выдавать бывших повстанцев. Это правильно, порядок прежде всего. Порядок и повиновение. И я выполню свой долг. Я дам показания. Моих способностей не хватит убедить суд в том, что Ленц не предатель. Я и сам в это не верю. Но поверить наконец, что он меня спас тогда сознательно, я смогу. И с этим они вынуждены будут считаться.
До посадки оставалось полтора часа. Я принял стимулятор и сосредоточился.
Утр(о)
Дорога домой
Пролог
Бриться можно по-разному. Можно экономно удалять волоски ультразвуком. Или намазать щетину гассианской "Нежностью", но это способ для экстремалов – не смоешь через две секунды, получишь сильный ожог. Можно сходить в сервис-салон, где подберут максимально подходящий тебе образ, в зависимости от которого растительность на лице либо удалят совсем и надолго, либо оставят брутальную щетину, зафиксировав её рост чётко на двухдневной небритости. А то и вовсе отрастят в зависимости от вкуса клиента бороду, от интеллигентной эспаньолки до дремучего "дамблдора".
В своё время я перепробовал все эти способы. В юности, когда денег и времени вечно не хватало, использовал "Нежность", пугая преподавателей и товарищей багровой физиономией с тут и там раскиданными по лицу клоками невнятной растительности. Позже перешёл на доставшийся в наследство от отца "Универсум" – совершенно зверский агрегат, гудевший как доисторический паровоз, но работавший исправно. Потом, желая производить на предполагаемых спонсоров благоприятное впечатление, заглядывал и в сервис-салон, став на длительное время объектом для экспериментов сикстинианского стилиста. Спонсоров в тот период моей жизни я так и не нашёл, зато узнал много нового и интересного о моде и тяжёлой доле альтернативно ориентированных жителей Сикста.
Разбогатев и женившись, хотя в моём случае последовательность не важна, я брился только подаренным мне Леной "Экскалибуром". Было что-то чертовски брутальное, аристократическое в этом, таком ранее обыденном, процессе. "Экскалибур – почувствуй себя рыцарем!" гласил рекламный слоган, и действительно, каждый раз доставая из футляра опасное лезвие, отсвечивающее синевой, и бесстрашно поднося его к лицу, я казался себе почти таким же, как Эрвин Джонс в ретроспективе "Айвенго". Ну это, конечно, если не смотреть ниже подбородка.
Как любой уроженец планетарной станции, я высок, астеничен до хилости и бледен, а от академических занятий ещё и сутул. Может, останься мои родители на станции, это ни во что бы и не вылилось. Но отцу предложили место старшего техника на Энее, и мы переехали.
1
Энея являлась аграрной планетой, одной из тех, чьи жители гордятся своим патриархальным укладом и приверженностью простым земным радостям.
Помню, мама долго удивлялась, почему на такое хорошее место (льготная аренда жилья, соцстраховка и шестьсот кредитов в месяц) не нашлось местного.
– Должно же нам было когда-нибудь повезти! – возражал ей папа.
– Ох, Генрих, чует моё сердце, не всё так просто – качала она головой и, как всегда, оказалась права.
По приезду мы обнаружили, что на Энее крестьянин – профессия гораздо более престижная и прибыльная, чем инженер по обслуживанию автоматических установок первой категории.
– Да я к уборщику на станции уважительнее относился, чем они ко мне! – возмущался отец. – Ладно, если бы ещё хоть что-то понимали! А то ведь гидравлический насос с оросителем путают! А виноват – я.
– Зато здесь небо, Генрих. Настоящее небо, зелёное, как яблоко. И воздух. А вода! Без лимита, мойся сколько угодно, хоть ванну принимай! – утешала его мама. – И Зиннеру здесь нравится.
– Рад, что хоть кому-то здесь нравится, – ворчал отец и уходил смотреть новости.
Однажды я не выдержал и пошёл за ним.
– Знаешь, папа, мне здесь вовсе не нравится! И я ничуть не расстроюсь, если вы с мамой решите вернуться обратно, на станцию.
– Что, и тебе несладко? – шёпотом спросил он, прислушиваясь к громыханию посуды – мама внизу убирала остатки ужина.
Я кивнул. В школе мне приходилось туго. Среди одноклассников я слыл белой вороной. Они почти все были дети фермеров, приходили на занятия от случая к случаю, а если шла страда, и вовсе забивали на учёбу. Я в их глазах был мало того что белоручкой, так ещё и "космиком", не от мира сего. К тому же мне нравилось учиться, образовательные программы я глотал, как сладкоежка эдемские сласти.
Одноклассники долго колебались, каким прозвищем меня наградить. С одной стороны, я был типичный ботаник, с другой – вылитый глист. В итоге я стал "глистой лабораторной". Неудивительно, что друзей среди них я так и не нашёл.
– Мы здесь чужие, совсем. Дома, на станции, было куда лучше, – сказал я, нервно теребя подол рубашки. – Давай вернёмся, папа.
Отец присел передо мной на корточки, взял меня за руки и, глядя в глаза, сказал:
– Не всё так просто, сын. Понимаешь, наша мама, она ведь не родилась на станции, как мы с тобой. Она с Тирта, я там был, в отпуске. Помню, тогда наша лаборатория выиграла грант за разработку и внедрение нового воздушного фильтра, вот я и решил шикануть. Первый раз в жизни выбраться со станции. И куда! На Тирт, пятый в списке курортных планет! Там и познакомился с ней, мы поженились, и она уехала со мной. С планеты-курорта – на космическую станцию, представляешь? Потом родился ты, – он помолчал. – Ты уже достаточно взрослый, сын, чтобы понять – ради любимого человека можно ведь и пожертвовать кое-чем, правда?
Я кивнул.
– Не все могут жить на станциях, сын. Мама, она так и не смогла привыкнуть, хоть и старалась. И ей здесь нравится. Поэтому мы останемся на Энее, точка.
– Я понял, папа. Теперь наша очередь, да?
– Да, – коротко ответил он, и больше мы к этой теме не возвращались.
Постепенно все мы привыкли к новой жизни. Папа научился пить вечерами местный сидр в пивной, мама вступила в клуб домохозяек и, по-моему, была счастлива, а я окончательно освоился с ролью местного омеги.
Это оказалось не так уж и сложно – главное быть незаметным, чтобы не навлечь на себя агрессию, и никогда не отказывать в помощи на уроках. Эта стратегия меня неплохо выручала, я даже приобрёл со временем репутацию "умного парня", выиграв имперскую олимпиаду в пяти номинациях и принеся тем самым Энее первую в истории золотую медаль за интеллект. Но начавшийся вскоре период полового созревания вновь понизил мою было воспрявшую самооценку.
– Ну что ты мучаешь себя, дорогой! – восклицала мама, наблюдая мои безрезультатные попытки подтянуться на турнике.
– Отстань, мать! Мальчик становится мужчиной, видишь, по утрам к завтраку уже в халате спускается, а не, как раньше, в шортах…
– Папа! – я обиженным потным кулем падаю на землю.
– На правду не обижаются, сын. К тому же девочки любят не только красивых, умных тоже, посмотри на маму. Ты умный, придумаешь что-нибудь.
– Генрих! – мама негодует, но в глазах у неё улыбка. – Не слушай его, Зинни. Ты красивый мальчик.
– Ага. Насколько лабораторный глист может быть красивым, – вздыхаю я им вслед.
За завтраком я старательно впихиваю в себя ненавистный творог и давлюсь крутыми яйцами, но всё напрасно – мышечная масса просто отказывается нарастать на моём хилом теле. В отчаянии я иду к школьному врачу.
Доктор Дуденкофф, плечистый краснощёкий здоровяк, такой же, как и большинство энейцев, долго листает мою карту, разглядывает анализы, щупает суставы, измеряет и что-то высчитывает на калькуляторе. Я терпеливо жду. Наконец, вздыхая, он поворачивается ко мне.
– Садись, парень, в ногах правды нет, – кивает он на стул напротив своего стола.
– Вы просто выпишите мне какие-нибудь гормоны для мышечной массы, – прошу я, уже подозревая, что ничего хорошего доктор мне не скажет.
– Садись, садись. Ты же с проблемой пришёл, да? Быстро такие дела не делаются. Я врач, а не откормщик скота. Да и откормщики, знаешь, не всех свинок выкармливают, иных проще сразу под нож, пока не захилели, – он раскатисто смеётся, я из вежливости улыбаюсь. – Начну с хорошего, парень. Ты здоров. Кровь, моча, костная ткань и всё остальное в норме.
– Но я никак не могу набрать вес! Пытаюсь тренироваться – ничего не выходит. Гай Ричардс из соседнего класса почти такой же худой, как я, но он спокойно крутит солнышко на турнике и подтягивается двадцать раз! А я правильно питаюсь, занимаюсь каждый день, и ничего!