Всего за 92 руб. Купить полную версию
Что случилось с Бекашевым в Древней Иудее, я узнал через неделю. Всё это время наш руководитель в отделе почти не появлялся, пропадая у темпоральной установки.
И что странно, куда-то исчезло большое фарфоровое распятие. В полку атеистов прибыло.
Я пришел на очередное ночное дежурство. Несмотря на позднее время, Бекашев был в лаборатории. Он сидел за столом в комнате отдыха. Перед ним стояла наполовину опустошённая бутылка водки.
– Садись, – нетрезвым голосом пригласил он меня к богатому застолью. Я сел. – Пью-то я редко… – Бекашев тупо разглядывал бутыль, – так что ты не думай…
Конечно, ничего такого я и не думал.
Александр налил и выпил. И некоторое время молчал. Вдруг он всхлипнул и закрыл лицо трясущимися ладонями.
– Я ведь всего лишь хотел взять его пот, – глухо заговорил он. – Капельку кровавого пота. Этого бы мне хватило… А он… – руки безвольно упали. На меня смотрели пьяные глаза.
– Ты веришь в Бога? – вдруг спросил он.
Я неотчётливо кивнул.
– Как и все? Изредка? По большим несчастьям? А я верил. По-настоящему. Знаешь, он ведь чертовски на меня похож. Не Бог, конечно. Сын его. Как в зеркало смотришь… И Библия не врала. Нашёл ведь я его в том саду. Название на "Г". Молится до кровавого пота… Как же, молится. Сидит, скотина, и в тарелке в воде красную краску разводит, – на лице его появилось брезгливое выражение. – И тряпочкой на лоб наносит, да так… аккуратненько. Чтобы в глаза водичка не попала. Аферист древнего мира…
Три пальца моей правой руки чуть ли не инстинктивно сложились вместе.
– А этот, – продолжал Бекашев, – индийский принц. Мыслитель, блин. Развалился в носилках, нирваны дожидается, а вокруг люди от голода дохнут. Освенцим отдыхает.
Тогда мне впервые захотелось выпить. И ещё я подумал, что некоторые пункты темпорального законодательства очень даже справедливы.
Я глотнул водки прямо из горлышка. Мой начальник уже поник, опустив голову на стол.
– Первый, мне нужен первый… – засыпая, бормотал Бекашев.
В тот вечер я выкинул свой крестик.
Лихорадочный блеск в глазах, впавшие щёки, нездоровая бледность. Теперь мы видели шефа только в таком состоянии. Лишь однажды он сходил к темпомашине. Вернувшись, он тут же напился и до конца рабочего дня плакал, ни на кого не обращая внимания.
Через несколько дней я снова заступал на ночное дежурство. И Бекашев опять был в лаборатории. На этот раз он не был пьян. Взгляд глубоко запавших, с тёмными кругами глаз заметно давил. В них горел огонёк безумия.
– Как Иваныч, представляешь? – он улыбнулся, мягко, но отчего-то стал ещё больше похож на сумасшедшего. – Такой же спившийся и безысходный. Её постоянно ругает. И говорит, что ребро вырвет, даром что его. Одними яблоками её пичкает. Чтобы помнила… Да она и без того не забудет… – он говорил медленно, слегка заторможенно. – Первый… Всё-таки Дарвин был не прав… И зачем я это затеял? Правда, в Бога поверил, снова… А в людях разочаровался… Может, оно и к лучшему… Новых сделаю… качественнее.
Впервые я понял, что такое холодный пот и мороз по коже.
– А ты иди домой. Сегодня я за тебя подежурю.
Спорить я не осмелился. А зря.
Следующим утром я пришёл раньше всех и увидел Бекашева. Он лежал у входа в комнату отдыха. Умер он быстро и безболезненно, вколов себе какой-то ядовитый реагент.
Я сидел и плакал, глядя на мёртвое и оттого малоузнаваемое лицо человека, другом которого я так хотел стать.
А в руке он сжимал диск, на котором и была та самая формула Бекашева, позволившая войти человеку в новую стадию эволюции.
Конечно, мы так и не узнали, чьи гены использовались для разработки формулы, так что настоящий спаситель человечества, своего рода отец нового вида людей, так и остался неизвестным.
– А предсмертная записка? – спросил черноволосый парень из первого ряда. – "Человек несовершенен, и всё, что в моих силах, – дать ему замену".
Я усмехнулся.
– Господин Кац – неплохой публицист, но у него неуёмная фантазия, а в этом жанре это минус…
– У вас на шее крестик, – на этот раз симпатичная девушка с задних рядов. – Вы знаете всю правду… и продолжаете верить? Почему?
– Время лечит… А правда? "Каждому – своё". Немцы взяли эту фразу у римлян. У входа в концлагеря узники читали эти слова и, наверное, представляли то "своё", ради чего они жили и жить хотели. А римский орел сулил каждому иноземцу отдельную печь, а каждому арийцу отличные сапоги из человеческой кожи и ароматное мыло из человеческого жира. И те, и те были правы…
– Так чьи же это были гены? Может, его собственные?
– Может быть…
Так же подумали и мы тогда.
Конечно, я был не совсем справедлив к Изе. Я смотрел на опустевшую аудиторию и вспоминал события почти столетней давности.
"Лучше день на Голгофе, чем жизнь среди потомков Адама". До сих пор помню эти непонятные тогда строки. Неровный обрывок бумаги с корявыми буквами. Не знаю почему, но я сразу эту записку сжёг, оправдав себя тем, что просто не хочу, чтобы Бекашева считали сумасшедшим. А умный и весьма понятливый еврей нашёл полусожжённую бумагу в урне и, конечно, о чём-то догадался. Хотя тогда мне ничего не сказал.
Прошёл почти месяц. Я полез по каким-то причинам в бытовку. И обнаружил там исчезнувшее фарфоровое распятие. Я какое-то время его рассматривал и думал, что всё-таки Бекашев и Христос были удивительно похожи. Стоило бы повесить распятие вновь, не столько из-за веры в Господа, сколько для памяти и уважения к…
Меня затрясло. В голове всплыли предсмертные строки.
Через минуту я колдовал над компьютером темпоральной установки. Конечно, осторожный Кац почистил всю информацию. Но для знающих есть несколько лазеек.
Ночь самоубийства. Было две переброски, в одно и то же место и время, с разницей всего в час. Первый переход ТУДА: живой объект один, вес – семьдесят кило. Возвращение: два живых объекта, семьдесят и семьдесят один килограмм. Второй переход ТУДА: один в семьдесят. Без возвращения.
"Лучше день на Голгофе, чем жизнь среди потомков Адама".
Ты получил свой день на Голгофе, лучший из людей. Ты искупил грехи человечества больше двух тысяч лет назад, ты помог ему и сегодня. Для первого раза ты посчитал достойнейшей кандидатурой свою собственную. А для второго?
Для меня последний штрих в этой истории поставил звонок Коли Тахчева из медчасти.
– Слушай, не ешь завтра с утра… Ерунда, кровь надо сдать. Да все уже сдали, помнишь? А твоя пробирка пустая почему-то. На инкубации она стояла. У всех есть, а твою кто-то спёр. Вампиры в институте, что ли, завелись.
Я не знал, плакать мне или смеяться.
Abver
Бессмертный
Ди Пратчет нервно расхаживал по кабинету доктора Уизерспуна, изредка бросая на полного, одышливого хозяина злые взгляды. Так продолжалось уже больше пяти минут. Пратчет кипел изнутри, Уизерспун, будто поджаренный на углях, потел и отдувался.
– Доктор, неужели совсем ничего нельзя сделать? – Пратчет наконец-то остановился и всверлился в Уизерспуна гневным взглядом. – Извините, но шестьдесят миллионов! Я вчера сверялся с отчетами! Шестьдесят миллионов я перевёл вашей клинике за всё время, чёрт возьми! И вы мне говорите – ничего нельзя поделать?
Том Уизерспун смущенно развел руками, шумно откашлялся, поправил очки, сделал ещё пару виноватых жестов.
– Ди, мы уже с вами об этом говорили… Увы, но я могу лишь повторить мною сказанное ранее, новые трансплантации возможны, но положения они не исправят.
Ди, прервав доктора на полуслове, ладонью хлопнул по столу, плюхнулся в кресло посетителя, запустил руку во внутренний карман пиджака, яростно вырвал руку обратно и со стуком положил на стол дорогой телефон, сделав всё это быстро и ловко.
– Давайте-ка, доктор, повторите! – рявкнул он. – На диктофон. Я знаю условия договора – я могу вести аудиозапись наших с вами разговоров. Зря, что ли, мои юристы участвовали в его составлении… За шестьдесят миллионов я готов забыть наши многолетние отношения, пойти в суд и отсудить у клиники всё, что отсудить возможно. Вы отказываете мне в операции, ведь верно? Я немедленно требую объяснений! Под запись!
Вопреки ожиданиям, удар не хватил полнотелого Уизерспуна. Грузный доктор снял очки, положил справа от себя на стол, посмотрел на Пратчета маленькими припухшими глазками. Без очков доктор вдруг обрёл соответствующую осанку и величавость, а было в нём не менее ста десяти килограммов. И заговорил доктор голосом уверенным, будто наличие диктофона его успокоило.