Валька резанул его синеватыми белками остро прищуренных глаз:
- Стыд, дядя Саша, сняли с вооружения. Понял?
Отодвинув плечом мать, он прошел в дом.
- Видала молодежь? - спросил старик Пелагею.
Та, думая о своем, обеспокоенно развела руками:
- И без ружья, и мешок вовсе пустой…
Заеланный молча вздохнул и, выбрав чурку посолиднее, так трахнул колуном, что развалил с первого же удара.
Когда он с охапкой поленьев, терпко пахнущих сосновой смолой, показался в кухне, жена встретила воркотней:
- За смертью тебя посылать, больше ни за чем. Ходишь, ровно сырой какой-то.
Дрова загромыхали о железо подтопочного листа. Обычно медлительный, рыжий кот стремглав метнулся из кухни.
- Ладно положить не можешь? Все швырком надо?
- Брось, - устало отмахнулся Александр Егорович. - Отстань. Без тебя тошно, мать.
- С чего опять затошнило?
- С молодежи. Валька сейчас домой заявился. Ни стыда, ни совести не стало у парня.
- А было?
Он только плечами пожал.
- Говорит, что заместо совести… в общем, поговорка такая есть. А стыд, мол, с вооружения сняли. Ненужен, значит. Да еще при матке своей загнул такое… Уши вянут! Свой бы такое сказал, оглоблю бы, кажись, изломал на нем.
- Своего лучше не поминай. Не сравнивай.
- Золотая была головушка… Воевал, в танке сгорел, а вот живые… За живых другой раз самому впору сгореть. Со стыда. Который… этого… с вооружения сняли.
Старик помолчал, сворачивая воронкой треугольный клочок газеты для козьей ножки. Насыпав махорку и аккуратно подогнув края, медля прикуривать, сказал:
- Вроде на глазах без портков еще бегал. Парень как парень. И вот поди ж ты…
- Дался тебе этот Валька!
- Нет, ты пойми, как он это сказал. Не то чтобы вгорячах или в шутку. Сознательно сказал. Это что же выходит такое, а, мать?
- Ну, поехал теперь!
- Да ты погоди, тут вопрос серьезный. Ведь ежели человек без совести и без стыда жить намерен, какая у него жизнь получится? Волчья получится жизнь, А я еще, - верно, что хрен старый, - когда в прошлом году его судили, к судье Виктору Авдеевичу на поклон ходил. Доказывал, что хороший парень.
- То-то он твоих доказательств и послушался, судья-то. Мыслимое ли дело, пятьсот рублей ахнуть за дикого зверя?
- Ох, мать! Тебе про Фому, а ты про Ерему. - Он помолчал, кусая ус. - Я думаю, Вальке таким путем в подлецы выйти недолго. Можешь ты допустить такое, если за ухи его трепала?
- Ты это его трепал. Когда стекло в сараюшке выставили.
- Я же про то и говорю, ты не переворачивай меня, не сбивай с мыслей. В общем, нельзя такое допускать! Тем более без отца рос.
- Ну и не допускай. Надоел, все про одно тростишь. Парень, поди, из озорства брякнул, позубоскальничать, а ты забродил, как хмель на дрожжах.
Александр Егорович укоризненно покосился на жену и громко, безнадежно вздохнул. Потом, поплевав на палец, аккуратно заслюнил козью ножку, бросил в поддувало и, рассматривая потолок, сказал:
- Инда к Филиппычу сходить, что ли? Ты бы выдала нам на махонькую, а, мать? На предмет воскресенья.
- Ждут не дождутся тебя у Филиппыча с маленькой с твоей. Сударев разве рюмку какую выпьет, остальное ведь сам высосешь. На, отвязни! Глаза бы мои на тебя не смотрели!
2
Маленьких в райпо не было. Поллитровки.
- В продовольственном всяких полно, Александр Егорович, - утешила его незнакомая, хотя и назвала по имени-отчеству, женщина с продуктовой сумкой.
Стоявший со скучающим видом у прилавка шофер Пермяков поднял в знак приветствия растопыренную пятерню.
- Может, разольем?
- Посудину, Варя, дашь? - спросил Александр Егорович у продавщицы.
Доверив разливание Пермякову, он отошел к витрине промтоварного отдела, колупнул ногтем приставшую к стеклу мусорину.
- Готово, - позвал Пермяков. - Как в аптеке, грамм в грамм. Можешь не сомневаться, на совесть!
- На совесть, говоришь? - вспомнил старик. - Утресь мне Валька Бурмакин, сосед, объявил про совесть, что где она была, там… - он глянул через плечо на продавщицу, - там, значит, ее нету теперь. Вот как!
- А ты думаешь, Егорыч, она обязательно должна быть?
- Думаю, что должна. Особенно у Вальки. Ему еще полную жизнь жить.
- Так без совести-то жить легче, - пошутил Пермяков.
Александр Егорович нахмурился, морщины возле углов рта стали еще глубже.
- За такие шутки морду набить, - серьезно сказал он. - Только стар я бить морды. Твое счастье, - и Александр Егорович, не прощаясь, пошел из магазина.
- Ох и потешный старик! - повернулся к продавщице шофер, когда дверь захлопнулась. - Чудной!
- Это у него, что ли, в войну сын добровольцем ушел да сгорел в танке?
- У него.
- Судьба! - глубокомысленно изрекла продавщица, по молодости лет не помнившая войны. Смотрясь в захватанное пальцами стекло витрины, она поправляла выкрашенные хной волосы.
А Александр Егорович уже сворачивал в переулок, опасливо обходя месиво из грязи и снега на повороте. Хотел было пройти по бровке канавы, но там, загораживая дорогу, по брюхо стояла чья-то корова. Она подбирала клочья вытаявшего в апрельских лучах сена, потерянного при зимних перевозках.
За новым рейковым палисадником, на крыльце домика о двух окнах стояла девушка в накинутом на плечи пальто. Зубной щеткой, просыпая на крыльцо порошок, она обихаживала казавшиеся игрушечными валенки.
- Наташка! - окликнул Заеланный. - Цыган шубу уже когда продал, а ты в катанках куда-то собираешься. Глянь-ка, что на улице делается, Вода.
- К вечеру опять подморозит, дядя Саша. Вы к нам?
- К вам. Дома Филиппыч?
- Дома. Строгает что-то в сараюшке.
Старик обогнул дом и остановился перед открытой в дощатый сарай дверью.
- В воскресенье работать грех, - громко сказал он. - Бог накажет, смотри!
- Работать никогда не грех, - весело отозвались из сарая, - а наказание я вперед за все грехи отбыл. Десять лет. Погоди, только фартук сниму…
- Драться станешь, что ли? - пошутил Александр Егорович.
Из сарая, отряхивая с пиджака кружевные рубаночные стружки, вышел совершенно седой мужчина с удивительно молодыми, задорными глазами. Оттого седина казалась неестественной, хотя глубокие, резкие морщины были под стать ей.
- Драться сегодня не стану, так и быть, - шуткой же ответил он гостю. - Это тебе все бы драться с кем-нибудь. Пойдем в дом, воитель! Чаем напою.
В светлой, оклеенной обоями кухоньке он сунул в розетку штепсель электрической плитки. Загремев крышкой, глянул в пузатый никелированный чайник - есть ли вода.
Александр Егорович сокрушенно вздохнул.
- Медицина, Филипп Филиппович, знаешь что говорит? Она говорит, что чай действует на сердце. Отрицательно.
И, раздув усы, выставил на стол бутылку.
- Это с какой радости? - спросил хозяин.
- Не с радости. С горя.
- О-о! И половину уже успел трахнуть?
- Старуха на полную капиталов не выделила, с Пермяковым из транспортного пополам розлили, чекушек в райпо не было.
- Разлагаешь ты меня, товарищ Заеланный! - усмехнулся Филипп Филиппович и позвал: - Наталья! Ты бы нам оборудовала что-нибудь закусить. Гость-то с водкой явился.
Пока приготовлялась закуска, мужчины курили, перебрасываясь обычными в таких случаях словами: погоду леший не разберет, но, по зиме судя, лето должно выдаться не очень дождливым.
- Так какое же у тебя горе? - спросил, посмеиваясь, хозяин, когда наполнены были рюмки, а от тарелки с огурцами своего посола вкусно запахло смородиновым листом.
- Горе не горе, - Александр Егорович разгладил ладонью усы, задумчиво поднял рюмку. - Давай выпьем. Как говорится, чтобы дома не журились… фу, гадость! И как это люди ее пьют, а?
Нюхая корочку, блаженно сощурился. Потом потянулся вилкой к миске с квашеной капустой.
- Горе, говорю, не горе, а радоваться причин нету.
- Чем недоволен? Опять поди овес твоим клячам срезали?
- Не овес. История тут с одним парнем вышла. Вчера под стол пехом ходил, а сегодня мне заявляет, что совести у людей никакой нету. И парень как будто стоящий, Бурмакин Валька.
- Знаю его маленько, у нас в горном работает, да и родня какая-то Наташке. Из этого толк выйти должен.
- Так Валька ж, подлец, и сказал такое! Про совесть!
- А-а, просто дурачится.
- Тут, Филипп Филиппович, не то. Сознательно он это сказал. Ему жить надо, а как жить без совести?
Отодвинув стул, хозяин прошелся по комнате, поправил мимоходом сбившийся половик и, видимо думая вслух, заговорил:
- Ну, ляпнул. Завтра, может, позабудет. Вообще-то ерунда, конечно. Но поговорить с ним при случае придется. Парнишка-то он вроде серьезный…
- Не будет он с тобой разговаривать. Шибко умный.
- Тоже верно. Молодежь не любит, когда старики с поучениями лезут. Ладно, я завтра с Рогожевым потолкую. Он от молодежи не оторвался еще. Должен найти ребят, которые с Валькой по душам поговорить сумеют. А не ребят, так… - не договорив, Филипп Филиппович показал подбородком на крутившую регулятор радиоприемника Наташу.
- Валька вроде за Катюшкой Шорниковой ухлестывал, - вспомнил Александр Егорович.
- Скажете тоже, - вмешалась девушка, - Катюшка давно с Витькой Голченко дружит, А Валька с Верой Вахрамеевой теперь.
Филипп Филиппович расхохотался.
- Видал? Полная осведомленность! - Он повернулся к Наташе, продолжая смеяться. - А ты чего наши разговоры слушаешь, бессовестная? Не стыдно?