Надежда Нелидова - Училка тоже человек стр 7.

Татьяна играла "Балладу" – соль-минор Љ 1 Шопена. Эту балладу, была уверена Татьяна, должна исполнять непременно женская рука. Кто лучше женщины мог услышать и передать эти нежные вопросительные интонации, прощение и прощание, раскаяние, нежное обещание вечной памяти и нескорой встречи ТАМ, и признательность, и волны страстного негодования, и отчаяние по поводу жестокостей и превратностей судьбы, но рука об руку с утратами идет всегда любовь (в этом месте у нее от аккордов мороз по коже шел).

Каждую строчку, каждую нотку пронизывало столько глубокой безбрежной грусти… Она положила голову на застонавшие клавиши и заплакала. Зазвонили в дверь. Как некстати, это по поводу уроков музыки… На пороге стояла молодая женщина: "Простите. Мы все понимаем. Простите еще раз (голос набирал гневную силу). Мы столько лет терпели, но у ангела терпение лопнет. Только ребенка спать уложила. Из-за этого вашего ежедневного бряканья хоть съезжай. Интеллигентная женщина, а так себя ведете. Не одна в доме живете, нужно и о других думать. Как хотите, мы будем на вас жаловаться".

ПОЩЕЧИНА

Ну вот, за плечами тридцать лет осознанного прошлого. Из них, чего ни вспоминала, ни касалась мыслью, Вера вздрагивала, вскрикивала: "Не надо, больно!"

Из членов семьи – она да стиральная машина-автомат "Вятка". Как живое существо, как пчелка, трудится, жужжит, бормочет в стерильно-чистой ванной. Вместо полагающихся ее габаритам трем килограммам разномастного веселого мужского, женского и детского белья барабан крутит одинокий спальный комплект да девственно-белоснежную ночнушку.

Старая "Вятка" часто ломалась и требовала замены деталей. В мастерских Вере отказывали: говорили, дешевле купить новую. Только в одном пункте на окраине города детали находились, и старый мастер соглашался прийти к "больной" на дом. Вот и на этот раз Вера шла насчет замены очередной детали.

Путь лежал через нерегулируемый переход на железной дороге, пользующийся в городе недоброй славой. Вера до тошноты, до одури боялась проносившихся грохочущих составов, от тяжести которых земля содрогалась и уходила из-под ног.

Гукнул приближающийся поезд. Стайка девочек-подростков – все в коротусеньких ярких куртках, джинсах ниже пупа – с веселым визгом перебегала дорогу.

Вера увидела: одно яркое пятнышко задержалось на путях. Наклонилось, странно задергалось: тщетно пыталось выдернуть застрявшую босоножку из-под рельсы, ногу – из босоножки. Поезд, несясь на всех парах, уже не гукал – беспрерывно, безнадежно надрывно ревел. Старушка рядом крестилась.

Оглохшую и почти ослепшую от ужаса Веру вынесло к растерявшейся девчонке. Как в тяжелом сне, что-то выдернуло их обеих и швырнуло по насыпи прочь от накатившей, жарко дохнувшей массы.

Веру стошнило прямо под ноги. Утирая рот, тяжело дыша, озиралась, не понимая: почему небо – белое, солнце и трава – черные.

Звон в ушах стихал, краски постепенно возвращались на место. Курточка на девочке оказалась ярко-красная и очень шла к ее черным волосам. Девочка, в кольце окруживших ее подружек, как ни в чем ни бывало, деловито отряхивала джинсы, придирчиво оглядывала курточку: не порвалась ли, не запачкалась?

– Не парьтесь, тетенька. Это мы так играем. Будто босоножка застряла перед самым поездом, понимаете? Кто дольше продержится, под самым носом выскочит. Прикольно, да? Я бы сегодня точно выиграла, да вы помешали…

Девичье щебетание прервала звонкая, от души, насколько у Веры хватило сил, отвешенная пощечина.

– Вы чего, охренели?! Томка, а ну врежь ответно!

Она одернула разорванный новый плащ и, шатаясь, пошла прочь.

Вера валялась на диване, хохотала над тупой семейкой Букиных из комедийного сериала. И вдруг заметила, что Томка не смеется, а странно, пристально смотрит на нее из уголка дивана блестящими глазами.

– Ты чего, Том?

– Ничего… – Томка отвела глаза.

… Все на свете было ложью. Лживой была детская песенка про выходной, где писклявая девчонка подхалимски пела, как она всю неделю ждет воскресенья. Мечтала с папой и мамой пойти в зоопарк и на детские фильмы, а те, видите ли, все шлындают по своим делам.

Томкины отец и мачеха не то, что в выходной – в будни давили диван перед телевизором. А если и уходили, только затем, чтобы быстренько вернуться с сумками, в которых глухо постукивала посуда, и с гостями, каждый раз незнакомыми. Маленькая комнатка наполнялась шумом, пьяными песнями, руганью и невыносимым, тошнотворным запахом перегара.

Запах не возможно увидеть, но Томка ясно видела этот запах: сожженных водкой багровых, рубчатых, мокрых изнутри желудков. Бр-р… Самая большая радость – остаться одной без родителей хотя бы на несколько часов, и пусть девчонка из песни не брешет.

Томкину семью называли неблагополучной. А что, благополучные, что ли, были лучше? Из-за своего худосочного детеныша любая мамаша, не раздумывая, перегрызет горло десяти чужим детенышам. Вот этот низкий животный инстинкт и называли материнской любовью, воспевали как самое возвышенное, чистое, святое чувство. Мамаши в садике и школе тщательно оберегали своих детенышей от дурного Томкиного влияния.

Насквозь лживыми были слащавые тетечки из районных органов опеки. Все у них было уменьшительно-ласкательным: "мамочка", "ребеночек", "денежка". А сами, погладив, руку торопливо отдергивали, будто Томка укусит. Если они такие хорошие, добренькие, почему ее оформили в интернат? Взяли бы к себе домой.

Все на свете было ложью. Все глухо подозревали друг друга в нехорошем и при любой возможности проверяли друг у друга что только возможно. На уроках – уроки, в трамвае – проездные, в магазинах – чеки, на контрольных – билеты.

Самая омерзительная ложь была – девчонки-воображалы, строящие из себя кукол Барби. Томке очень хотелось подойти и дать очередной кукле хороший пендель. Что она и делала, если место было безлюдное.

Еще Томка с подружками любили их крепко опустить где-нибудь при скоплении народа. И чтобы рядом непременно был Барбин парень. Протискивались к парочке, спрашивали, сколько времени. Выслушав ответ, брезгливо морщились и громко возмущались:

– Фу-у! Женщина, вы вообще зубы чистите?!

Уничтожив, таким образом, растерянного противника, победоносно удалялись.

А зимой Томка носила с собой бритву в бумажке. В супермаркете какая-нибудь вся из себя мадам в струящихся мехах плыла: ах! ах! Брезгливо поджималась, чтобы не дай Бог ее миллионную шубу кто своим поганым подолом не задел. Чик – и ни о чем не подозревающая дама продолжала путь в располосованной сзади надвое шубе, сверкая рейтузами. А нечего пыль в нос пускать.

И вот появилась Вера. Если бы Томке сказали: "Это твоя настоящая мать", – Томка бы грубо, издевательски расхохоталась. Не надо держать ее за идиотку. Но иногда, накатывала минута, она со страхом и надеждой взглядывала на эту худенькую маленькую женщину. К ней она иногда подкрадывалась и, обхватив, легко поднимала в воздухе ("Томка, сейчас же опусти, надорвешься!") И обе щекотали друг дружку, брыкались, хохотали до изнеможения.

Ясно как день: только родная мать могла броситься за своей дочерью под поезд. Только мать могла вот так от души, за дело, звонко, совсем не больно и не обидно ударить по лицу.

За дубовыми дверями с золотой табличкой "Директор детского дома" Роза Альбертовна разговаривала по телефону. Роза Альбертовна была восточного типа жирная, низенькая женщина, грубо и ярко накрашенная (в старину бы сказали – насурьмленная), с маленькой, модно ощипанной головкой – очень и очень энергичная и обаятельная.

Она вошла в тот дамский возраст, когда начинают нравиться молодые, поигрывающие бицепсами и окровавленными топориками полуголые рубщики мяса на рынках, от которых разило едким молодым потом.

В рыночном ряду она и нашла своего Рустама, сделала ему вид на жительство и прописку. С ним сейчас Роза Альбертовна ворковала по телефону:

– Алё, Розочка с разинутым клювиком ждет, когда папочка Рустамчик принесет жирного червячка…

Постучалась и вошла худощавая, в сатиновом халате завхоз с бумагами. Роза Альбертовна почмокала в мембрану, посылая воздушные поцелуи. Притушила порочный блеск в глазах, поправила растрепавшиеся волосы, стала просматривать бумаги. Завхоз стояла за стулом.

У всех сотрудников детдома, и завхоза в том числе, навсегда на лицах сложилось зависимое выражение: "Дай взаймы". А у Розы Альбертовны – непримиримое, жесткое ответное: "Не дам!"

Некоторые бумаги она подписала, некоторые, ничего не объясняя, скомкала и швырнула в урну. С трудом выпростала из-за стола туго обтянутый твидом живот, проплыла по устилавшему кабинет огромному белому ковру.

В коридоре шла, выборочно проводя пальцем по радиаторам. Заглянула в медпункт и молча показала испуганно привставшей медсестре палец, слегка серый от пыли. Заглянула в спальню маленьких девочек, где идеально застеленные кровати можно было вымерять ниточкой.

В подсобном помещении кухни сломалась картофелечистка, и несколько женщин привычно быстро чистили картошку. Роза Альбертовна выловила из воды картофелину, длинным острым бордовым, как свернувшаяся кровь, ногтем колупнула глазок и швырнула обратно в котел. Женщины засуетились, перебирая, просматривая уже очищенные клубни.

Набросив телогрейку, Роза Альбертовна вышла на задний двор. Там в хлеве бодро хрюкали свинки. Из рук покормила печенками отдельно содержащуюся трехсоткилограммовую любимицу Розочку, рассеянно выслушала отчет свинарки. Над детдомовскими полями стелились вкусные дымы от сжигаемой картофельной ботвы.

Детский дом, который возглавляла Роза Альбертовна, считался образцовым, занимал первые места в региональных и даже общероссийских конкурсах.