Петр Немировский - Папа Жора стр 15.

– Ох ты ж, горе луковое, – баба Маруся положила руку на голову Аллочки. – Когда ж твоя мамка появится?.. Ой, девка, да ты никак завшивела?

Она вывела Аллочку из тени, расплела свалявшиеся волосы.

– И в самом деле, полно гнид, – и повела ее к себе домой. – А ну, Полкан, пшел в будку!

Все происходило на улице. Взяв ножницы, баба Маруся остригла Аллочку почти наголо. Потом протерла голову керосином.

– То ж когда война была, все во вшах ходили. И старый, и малый. И когда с эвакуации повертались, тоже прямо во дворах раздевались догола и сжигали одежду. И мылись на улицах. А ты как думала? Да, голыми ставали на землю и мылись, а потом входили в дом. Чего ж стесняться? Лучше голым, да чистым. А по волосам не плачь, отрастут.

Потом баба Маруся вынесла тазик на улицу, нагрела воду в миске. Аллочка разделась, и баба Маруся стала ее мыть. Докрасна драила жесткой кукурузной мочалкой. Намылила голову вонючим дустовым мылом. Аллочка стояла в тазике, холодно ей не было и стыдно тоже. И все же было как-то не по себе, ведь раньше ее мыла только мама. Но у нее уже вторую неделю все чесалось, особенно голова. Тетя Даша обещала приехать на выходные, но почему-то не приехала. А папа то пьет дома, то куда-то надолго уходит. Говорит, что к маме, но Аллочка ему не верит. В школе учительница сказала принести цветную бумагу, чтобы делать аппликации. Но пачка бумаги стоит пятнадцать копеек. И еще в буфете вкусные рогалики по десять копеек. В классе теперь все будут ее дразнить, когда увидят такой – лысой, как дед Борис, председатель дохлых крыс…

– Ну вот, опять разревелась, – баба Маруся вытерла ее полотенцем и отвела в дом.

Пока Аллочка сидела и рассматривала фотографии в альбоме, баба Маруся облила кипятком ее одежду, прополоскала и повесила сушить. Затем Аллочка, одетая в какую-то длинную майку до пят, ела борщ, пила морс и помогала бабе Марусе перебирать яблоки. Вечером ушла в чистом платье. С кастрюлей борща.

3

…Исчезли кузнечики. Больше не прилетают бабочки и стрекозы. Порой по ночам идут дожди – капли барабанят по жестяной крыше, а по утрам в лужах плавают опавшие лодочки-листики.

Вечера напролет папа – в новой квартире. Говорит, что, скорее всего, к октябрю не успеют: крыша не просмолена, двери и оконные рамы не подходят по размерам. Правда, может, дом сдадут и так, а потом будут доделывать…

У мамы приступ – лежит, бедная, на диване. Ничего не ест, только пьет воду. Хочет дотянуть до переезда, чтобы помочь папе и бабушке, поэтому откладывает операцию. Ей будут удалять желчный пузырь: камни. Я потом видел эти камешки, небольшие, словно граненые. Бабушка принесла их из больницы, когда маме сделали операцию. Мы не знали, куда их деть. Решили зачем-то оставить. Высыпали в чашку – почти полная чашка! Даже врачи удивлялись, как мама могла так долго терпеть? Чашка стояла то в шкафчике, то в буфете и, что странно, несмотря на все перестановки и переезды, не пропала.

Вопрос, что с нею делать, снова возник годы спустя, когда мы уезжали в Америку. Мы упаковывали чемоданы и обнаружили чашку. Полную этих "алмазов", за которые мама заплатила годами своей молодости. Тогда я предложил закопать их возле бабушкиной могилы. Сам не знаю, зачем. Родители не возражали. Мы отправились на кладбище.

Завтра все вокруг этой плиты будет залито бетоном. Потому что следить и ухаживать за могилой будет некому. Мама стала напротив плиты, с которой глядела бабушка.

– Мама-мама, прости, мы уезжаем. В Америку. Навсегда. Наверное, я должна была лежать рядом с тобой, но теперь буду лежать где-то за океаном... Мама, если бы ты увидела, какой у нас Игорь. Он врач. Ты бы только послушала, как хорошо о нем отзываются коллеги… Это ты его сделала таким. Прощай, мама. Мы уезжаем…

Пока жива была бабушка, мама чувствовала себя в ее надежной тени, под ее защитой. Как могла, она училась у бабушки, но сумела освоить лишь малую долю бабушкиной премудрости жить: "Когда тебе очень плохо – нельзя слишком горевать. И не стоит сильно радоваться – когда тебе очень хорошо. Все в жизни нужно принимать как дар".

После бабушкиной смерти мама остро ощутила свою беззащитность и беспомощность, чаще болела, во всем ей чудились несчастья. Пытаясь спрятаться в скорлупе своих страхов и волнений, она умела сильно печалиться, но почти не умела радоваться. И лишь когда я вырос, отслужил в армии и окончил мединститут, мама стала спокойней. И, как ни странно, к старости вдруг расцвела. Стала энергичной, реже болела – словно стремилась наверстать все, упущенное в молодости.

…Мы положили на плиту розы – бабушка всегда восторженно называла розы цветами любви. Она говорила, что любовь сделала розы такими красивыми. Помолчали. Ушли. Потом я на секунду вернулся. Достал из кармана платок и завернул в него горсточку земли. В переездах и перестановках куда-то пропали и те подсвечники, и сервиз, и открытки. От бабушки у нас осталась только фотография и узелок с землей.

4

Вадик и Юрка после занятий идут сбивать каштаны. Возвращаются с полными карманами ядрышек. Темных, блестящих, покрытых тонким масляным слоем. Жонглируют ими и бросаются. С тоской гляжу я на их богатство.

– Можно и мне с вами?

– Вот еще! Ты же – маменькин сынок.

– Нет, я уже большой.

– Хочешь – иди. А скажешь, что был с нами, – получишь.

Я пошел за ними. Вдруг вспомнил – у меня же нет палки! Подбежав к свалке, нашел там какой-то дрючок.

И вот мы – на поле брани. Над головою – многолапые листья, в их гуще прячутся колючие бомбочки. По две, по три на одной веточке, а то и целая гроздь. У некоторых каштанов треснула кожура, и оттуда выглядывают темные ядрышки. Асфальт усыпан скорлупками, ветками, смятой листвой. Каждое дерево "оккупировано" мальчишками с разных дворов. Одно дерево – около магазина "Школьник", другое – возле галантерейного. Мы обступили каштан напротив молочного магазина. Из дверей выходят покупатели с бидонами и авоськами.

Поначалу я мазал, но вскоре пристрелялся. Семь сбитых и один, украденный у Вадика, каштан лежали в стороне. Бросок. Мимо. Еще бросок. Висящая бомбочка покачнулась, но не упала. Еще раз. Ура! Горка растет. А теперь во-он по тому. Огонь!

Открыв глаза, я увидел надвигающуюся на меня тетеньку. Величиной со скалу. Ее рыжие волосы торчали в разные стороны, на лбу пылала "звезда". Времени не тратя даром, я пустился наутек. Оглянулся и увидел, что это чудовище несется за мной со страшной скоростью. На моих ногах выросли крылья. Пролетев над асфальтом, я очутился в чужом дворе, перепрыгнул через забор. Пробежал по переулку, перепрыгнул еще через один забор. И вот она – родная земля.

Увидев меня, Аллочка разинула рот от удивления; а я – стрелой в дом.

На кухне – никого. Я отдышался, отряхнулся и осторожно выглянул во двор. Ни души, одна только Аллочка играет с мячом. Закрыв дверь и накинув крючок, я вошел в комнату.

– Что, наигрался? – спросила бабушка, оторвавшись от журнала.

– Да, ба.

– Может, еще погуляешь?

– Нет, что-то не хочется. Лучше почитаю.

Бабушка подозрительно покосилась. Вдруг раздался звонок.

– Кто это? И почему звонят? – она встала и пошла открывать.

Пропал! Глаза забегали по сторонам. Окно в сад. Вход в родительскую спальню. Шкаф! Через несколько секунд я сидел в темном шкафу, зарывшись в полы пальто. Вдыхал запах нафталина и прислушивался, что там, в свободном мире, происходит.

– Да, Хана, сегодня в четыре, Левинзон просил не опаздывать, – послышался голос бабы Жени. – Буду зондироваться. Похоже, печень. Почему вы сидите взаперти, здесь же можно задохнуться.

Открыв дверцу шкафа, я выбрался из укрытия.

– Ты зачем дверь на крючок закрыл?

– Думал, дождь пойдет.

– В доме растет новый хозяин – во всем любит порядок, – похвалила бабушка.

Фу-ух, кажется, пронесло. Спасибо, ноги.

– Знаешь, Хана, я подумала, наверное, не стоит мне выходить замуж за Юзика… – баба Женя вдруг обратила на меня взгляд. – Игорь, принеси мне воды.

Я вышел на кухню. Наружная дверь была распахнута… По залитой солнцем дороге прямо к нашему дому шла процессия – рыжая женщина с рогом на лбу и милиционер!

Комнату я преодолел в долю секунды. Влетел в родительскую спальню и – шасть под кровать.

– Что он носится как угорелый? – возмутилась баба Женя. – Так вот, Юзик, конечно, готов меня на руках носить, и зарплата у него приличная, но...

– К вам можно? – прогремел мужской незнакомый бас. – Здравствуйте. Мальчик здесь живет? Где он?

– А что случилось? – дрогнувшим голосом спросила бабушка.

– Да вот, гражданке дубиной голову разбил. Непорядок.

Возникла пауза.

– Он здесь. Я видела, как он в дом вбежал. Его Игорь зовут, – послышался писклявый голос Аллочки.

Ну, дождешься ты у меня!

– Что, так и будем молчать? Где мальчик?

– Покажите мне его! Этого хулигана! Этого бандита! Он меня чуть не убил! – тишину разорвали женские вопли. – Его нужно арестовать, немедленно. Как опасного для общества преступника! Товарищ милиционер, проведите обыск немедленно!

Послышались грузные шаги.

– Он в сад не мог сбежать?

– Не знаю. Игорь! – позвала бабушка.

– Может, он в шкафу? – скрипнула дверца шкафа.

– Тоже нет. Не мог же он сквозь землю провалиться. А это что за дверь? – чья-то сильная рука ударила по дереву.

– Это кладовка, – залепетала бабушка. – Мой муж в двадцать восьмом году, когда мы поженились…