Мартин провел день в мучительной лихорадке ожидания и в страхе, что Элизабет вот-вот внезапно уедет. Он час за часом кружил вокруг ее дома. Неопределенность реакции на его подарок мучила его ужасно. Он ведь знал, что едва ли дозволительно было писать в такой неприятно жесткой, конкретной форме и так беспощадно и бесцеремонно бестактно. И все же он испытывал своего рода радость, что наступило время неотменимых решений и от него больше ничего не зависит. Он пытался предугадать, какие последствия будет иметь для него отказ от преподношения. Это ведь было не то же самое, что отказ принять простое объяснение в любви; если Элизабет скажет "нет", всякая, даже мимолетная, встреча с ней окажется под запретом, и тем самым вся предыдущая жизнь Мартина будет прервана, как тонкая нить, ибо круг общения, где Элизабет и он были первыми лицами, окажется для него закрытым. И что тогда? Он еще раз обдумал все отвергнутые им раньше планы. Некоторая возможность оставалась только за двумя из них: возвратиться в среду, от которой он многие годы последовательно и с железной твердостью держался на отдалении, или окончательно ограничить ее своим собственным обществом. Снять где-нибудь, например во Флоренции, квартиру или построить дом, много ездить, держать свои творения при себе, скрывая их от других, или найти для себя издателя. Третий путь - это был револьвер или расщелина в глетчере высоко в горах, но Мартин всегда в большой строгости держал от себя подальше мысль о самоубийстве, возможно, инстинктивно сознавая, что у его и без того несчастливой жизни эта подспудная мысль отберет последнюю вспышку света - его неодолимую гордость. Вот и сейчас этой мысли не суждено было одержать над ним верх.
Успокоился Мартин только к вечеру. От Элизабет вестей не было, она не приняла решения, и у него оставалась возможность уговорить ее в последнем их разговоре. Он решил использовать эту возможность настолько взвешенно и разумно, насколько это было возможно, а потому принял ранним вечером сильное снотворное и проснулся на другой день весьма поздно.
Элизабет тоже решила оставить все на волю последнего визита Мартина. Утром, проснувшись рано после беспокойно проведенной ночи, она постаралась хладнокровно справиться с возбуждением.
Поэт явился в тот же час, что и накануне. Она приняла его спокойно и приветливо в музыкальном салоне. Они обменялись будничными вопросами и ответами. Поэт начал бой первым.
- Могу ли я спросить, Элизабет, прочитали ли вы мое приношение?
- Вы хотите, чтобы я поблагодарила вас?
- Я этого не говорил. Но я создал это небольшое поэтическое сочинение, полный сомнительной надежды, что оно будет понято вами. Припоминаете, я уже однажды вечером рассказывал вам о нем?
- Я помню, и я думала о том, читая ваши стихи. Еще я с радостью вам скажу, что не читала ничего лучше. Вы пользуетесь словами и рифмами как ювелир, работающий с золотом.
- Вы очень добры…
- То, что я была несколько удивлена содержанием ваших стихов, думаю, вам и без того ясно…
- Я понимаю, хотя…
- Никаких "хотя"! Я и не знала, что относительно вещей, сказанных вами, разрешено больше, чем только о них думать.
- А думать о них разрешено?
- Вы софист! Но если вы спросите меня, то да, думать разрешено обо всем.
Возникла пауза. Элизабет нервно рылась в стопке нот. Мартин медленно, хотя и взволнованно, ходил по комнате и наконец остановился у окна. Его голос звучал робко и напряженно:
- Элизабет! Можно мне задать вам один вопрос?
- Спрашивайте!
- В тех словах и рифмах правда?
Пианистка тоже встала и неуверенно прошлась по комнате. Она снова услышала голос Мартина:
- Вы не хотите мне ответить?
- Нет, на этот вопрос я отказываюсь отвечать.
- Тогда… Видите ли, для меня будет невозможно когда-либо снова увидеть вас, если я не получу ответа.
- Я знаю.
- И тем не менее отказываете мне в ответе?
Она молчала.
- Элизабет!..
Она снова принялась ходить взад и вперед. Он последовал за ней и остановился рядом, взглядом принуждая ее тоже остановиться.
- Я надеюсь, вы не станете угрожать мне в моем собственном доме, господин Мартин?
- Не знаю. Вы возбуждаете меня так сильно и можете оказаться совершенно беззащитной, если я сейчас схвачу вас, прижму к себе и покрою поцелуями…
- Стоп! Стыдитесь, вы угрожаете мне.
- Я не хотел угрожать вам, вы прервали меня. Я собирался задать вам еще один вопрос. Знаете ли вы, что в этот момент перед вами стоит единственный, тот единственный человек, кто понимает вас?
- Да, тут я вам верю.
- Ну, этим вы ответили и на мой первый вопрос… А теперь последний: вы играете сейчас комедию, или вы всерьез прогоняете от себя того единственного человека, который один в состоянии понять ваше искусство и ответить улыбкой на каждое движение вашей души? Того, кто один смеет отважиться напомнить вам о братстве необыкновенных душ? И кроме того: могли бы вы представить себе, что он живет где-то как ваш враг или совершенно чужой вам человек, он, кто через родство душ и равенство духа знает вас до самой последней вашей тайны и понимает вас?
Мартин даже испугался, когда Элизабет внезапно разразилась в этот момент коротким, но громким смехом. Он почувствовал на себе ее взгляд - взгляд, о котором мечтал уже многие месяцы, терзаясь сомнениями. Он протянул к ней руки, но она быстро увернулась от него и оттолкнула его обеими руками.
- Оставь, оставь! - зашептала она, задыхаясь. - Я боюсь тебя сегодня. Оставь меня, я приказываю тебе!
- Ты играешь со мной, Элизабет!
- Нет-нет. О Боже, нет! Но оставь меня сейчас одну! Я напишу тебе завтра, нет, сегодня…
4
И в тот же день она написала ему записку:
Завтра я уезжаю, и до понедельника меня ни для кого нет. В понедельник, во второй половине дня, я буду прогуливаться, если не помру, по набережной Люцерна перед отелем "Швейцерхоф".
Мартина обрадовало, что она выбрала Люцерн. Слова "если не помру" показались ему чисто женскими и смешными. Он решил отправиться туда уже на следующий день и тут же начал отбирать вещи из своего гардероба и откладывать некоторые книги, которые хотел взять с собой.
Пока он этим занимался, объявился Буркхард - он тотчас же вошел вслед за слугой.
- Добрый день, я пришел чуть позже, чем обещал.
Мартин приветствовал друга и сел вместе с ним к курительному столику.
- Ты хорошо выглядишь, - похвалил его Буркхард, - и уже собираешься в дорогу, как я погляжу. Один?
- Один. В Швейцарию.
- В Люцерн?
- Еще не знаю.
- Жаль, что тебя не было на моем вечере. Там была одна полубогиня, эта Элизабет. Она про тебя спрашивала.
- Она играла?
- Фантастически. Я каждый раз заново удивляюсь. Действительно, какая-то фантастика! В настоящий момент в Европе нет никого, кто мог бы заставить так петь рояль. И она была прекрасна! До этого я мало знал ее. Изысканно прекрасна!
- Ну да. Значит, она поймала тебя на крючок?
- И да и нет. Говорят, она холодна как лед. Но она играла один вальс, дикую и страстную мелодию. Если бы ты только слышал! Огонь и пламя, крик плоти, будто она голой танцевала в зале. Я действительно ее не понимаю. Как будто вся женская чувственность сосредоточилась в ее пальцах.
- И теперь ты краснеешь и следуешь за ней по пятам. К сожалению, ты чуть-чуть запоздал, мой дорогой. Как она мне сказала, сегодня она уедет и исчезнет, как ты знаешь, на месяцы.
- Per Вассо! Сегодня, ты говоришь?
- Сегодня. Это тебя огорчает?
- Пока еще нет. Я все же предприму попытку.
- Желаю удачи!
- Передать ей что-нибудь?
Мартин засмеялся.
- Как тебе будет угодно. Можешь ей сказать, я назвал тебе пароль: bis dat qui cito dat.
Буркхард поехал к Элизабет. В ее квартире царил предотъездный кавардак, однако его приняли.
- Вы уже уезжаете, милостивая госпожа? И никто ничего об этом не знает? И как раз в тот момент, когда я хотел…
- Господин Буркхард, вы хотите объясниться мне в любви или предложить ангажемент?
- И то и другое, и еще более того. Я действительно поражен, что вы приняли столь внезапное решение.
- Но я могу вернуться, если будет ради чего. Так что сначала, пожалуйста, объяснение в любви!
- Но я ведь еще совсем вас не знаю. На это требуется какое-то время! Я думал, что буду теперь часто видеть вас у себя.
- Вы очаровательны. И это называется теперь донжуан! Но я не настолько жестока. В понедельник после обеда я готова побеседовать с вами часок в Люцерне на террасе отеля "Швейцерхоф". До свидания?
- До свидания.
Четверть часа спустя Буркхард снова появился у друга.
- Чудеса, да и только, эта женщина просто сумасшедшая. Спрашивает меня после первых же слов, готов ли я сделать ей признание в любви. Причем очень так деловито. Я даже растерялся на секунду, а она уже прощается со мной и назначает мне рандеву в Люцерне!
- В Люцерне?
- В понедельник после обеда. Она вертела мною, словно я перчатка в ее руке.
- И ты, конечно, поедешь туда?
- Конечно.