3
Стихотворение "Элизабет" было закончено. Формой оно напоминало хвалебные оды, как их писали при итальянских вельможных домах периода Ренессанса. В стихи, воспевавшие одинокую, неудовлетворенную, никогда не любившую красивую женщину с жестокой повадкой обращения с мужчинами, Мартин вложил все свое искусство притягательного манерного стиля и безупречно чистого языка. Говорилось в стихах о бесконечно тонко запутанных, язвительно жалящих настроениях одиноких бессонных ночей, когда жаркие руки сжимают пылающие виски и каждое движение и каждая мысль похожи на сдерживаемые, хриплые крики отчаяния, любовной тоски и терзаний. Неутихающие муки большого художника по утраченной, но наполненной страстью жизни подспудно и томительно пронизывали стихотворение.
В эти дни Мартин навестил артистку в ее будуаре. Стихотворение он написал крошечными буковками на маленьком листочке бумаги, свернул листок и спрятал в букете цветов. Этот букет он преподнес Элизабет.
Она игриво поблагодарила и заговорила о планах на лето. Уже много лет она имела обыкновение бесследно исчезать каждый раз в летние месяцы, внезапно пускаясь в поездки без всякой цели, в которых ее не пугали даже самые дальние расстояния. Ее можно было неожиданно встретить в Альпах в долине Энгадин, потерять потом из виду и получить от нее через несколько дней привет из Норвегии или с острова в Северном море.
- А вы? - спросила она неожиданно. - Вы опять поедете в свой невыносимо скучный Люцерн или любимый Церматт?
- Нет, Элизабет.
- Быть не может! Ну, значит, в Сен-Мориц?
На мгновение Мартин задумался.
- Вы еще помните, - спросил он затем, - ту сказку, что я читал в прошлом году у Буркхарда?
- А-а, это про замок любви в самом северном из морей, где князья викингов справляли свои буйные разбойничьи оргии с убийствами? Я как будто припоминаю башню, где до самых верхних зубцов долетают брызги прибоя, и красный корабль с изображением дракона - вы никогда ничего подобного не писали, чтобы было так возмутительно дерзко и вместе с тем прекрасно. Но почему вы сейчас о том вспомнили?
- Просто я подумываю посетить этот замок в самом северном из морей и буду завтра просить даму, которую я люблю, сопровождать меня туда.
Ясные глаза поэта странно затуманились и с затаенным огнем блуждали по легкой благородной фигурке девушки. Она поняла лишь половину из того, что было сказано. Однако смутилась и не смогла долго выдерживать взгляд поэта.
- Вы сказочник! - воскликнула она со смущенной улыбкой. Далее ее начало терзать жуткое любопытство. - Но захочет ли дама отправиться с вами?
- Этого я не знаю.
- А если она не захочет?
Мартин был бледен и тяжело дышал.
- Она захочет, - возбужденно произнес он. - Она хочет этого, даже если и скажет "нет". И даже наверняка она скажет "нет". Тогда я стану ее уговаривать, я шепну ей на ухо то самое колдовское слово старых викингов, от которого у женщин вскипает кровь, они делаются сладострастными и жаждут любви и смерти.
Поэт дрожал, с трудом одолевая внезапно вспыхнувшую страсть, и недозволенные, пугающие слова уже готовы были сорваться с его уст, а безумные мысли неудержимо перескакивали с одной на другую и неслись в бездну хаоса. Элизабет смотрела на жесткое, возбужденное лицо поэта; она никогда не видела его таким - всегда ровный, улыбающийся, молчаливый. Вся сдерживаемая страсть и все скрываемое страдание открыто проступали сейчас сквозь тонкие черты лица его, истерзанного резкими морщинами и складками.
Мартин медленно овладел собой и справился с волнением. Его голос опять стал ровным и привычно обрел любезный холодный тон:
- Как вы видите, прекрасная муза, меня, словно царя Саула, мучит порой злой дух. Вы, конечно, знаете эту историю, возможно, не из Ветхого Завета, а по многим знаменитым картинам. Во всем Ветхом Завете едва ли найдутся еще такие милые и нежные слова, как рассказ о сладкой игре на арфе юноши Давида, прогонявшего в часы томительных страданий складки с чела царя. Я хочу сегодня попросить вас оказать мне ту же услугу и успокоить меня, как это делал юноша Давид для царя Саула. Под вашими пальчиками даже бездушный, лишенный всякой поэзии громоздкий рояль зазвучит арфой, и мне кажется, тот благословляемый Богом иудейский юноша не владел столь божественно струнами, как вы - своими прекрасными чудесными женскими ручками. А вы знаете, что я изучал ваши руки? Недавно, в саду нашего знатока-историка, пока вы разговаривали со звездами. Я вспоминал при этом прекрасные женские ручки, воспетые историей и легендами, например руки Беатриче и руки других женщин, благородство и красота которых сводили с ума тысячи поэтов и художников, доводя их до жгучей тоски. О таких ручках мечтали те изящные, нежные флорентийцы времен Филиппо Липпи, отпраздновавшие свое удивительно светлое воскрешение в живописных стихах этих эфирных английских примитивистов, которые вам так нравятся. Могу я попросить эти ручки утешить меня и доставить мне радость?
Этот насильственный возврат к подобострастно-льстивой болтовне привел Элизабет в удивление.
- А вы знаете, - сказала она в ответ, - что этот Саул метнул копье в своего утешителя? Это уж такая манера у мужчин - играть с красотой и искусством, пока их не призовет юношеская тяга к разрушению.
- Я не буду отвечать на это, Элизабет. Вы словно дитя, когда говорите о мужчинах. Но я повторяю свою просьбу, обращенную к вашим прекрасным волшебным ручкам.
И Элизабет подчинилась его желанию. Она сделала поэту знак, чтобы он оставался сидеть, а сама направилась в задумчивости в соседнюю комнату, где стоял рояль, и сыграла рондо из сонаты Бетховена.
Возвратившись - Мартин как раз собрался прощаться, - она еще раз взяла в руки букет. Когда она наклонила его к своему лицу, из цветов выпал свернутый в небольшую трубочку рукописный листок. Но прежде чем она успела спросить или развернуть скрепленный бантом сверток, Мартин поцеловал ей руку и вышел.
Радостно и с любопытством развернула она листок и прочла в заголовке свое имя. Ее охватило трепетное волнение, и вмиг ей все стало ясно. Она опустилась в кресло и долго смотрела, уставившись неподвижно и не читая слов, на это изящно написанное имя. Словно осененная мгновенной, грозно сверкнувшей молнией, она осознала всю важность этого листка и этого часа. Вот и пришел тот день, о котором она так часто мечтала, но уже больше в него не верила, - день, когда она впервые услышит голос страсти того мужчины, которого не презирает и даже считает себя недостойной его. Тяжелая темная волна незрелых, быстро сменяющихся мыслей придавила ее; вихрь вопросов, сомнений, неопределенности, гордости, страха, радости и сердечных страданий на мгновения полностью захватил. Она встала коленями на мягкое низкое сиденье и в растерянности страстно прижалась лбом и грудью к стене, испытывая потребность громко разрыдаться, но слезы не шли к ней. Вместо этого на нее нахлынули картины и образы той жуткой и тоскливой сказки любви, где был красный замок в северных водах, где крики неутоленной любовной ярости, громкие и отчаянные, смешивались с грохотом вечного прибоя; ей даже причудилось, как гогочущие грубые рыцари-разбойники волокут ее, безвольную, в роскошные залы и как в их громком и оскорбительном хохоте тонут ее страхи и слезы.
Прошло больше часа, прежде чем она поднялась и была в состоянии прочесть стихи Мартина. Она уединилась с листком в руках в нише, убранной живыми цветами и ветками лавра, и принялась читать. Ее вновь охватил страх, пока она вполголоса читала льстящие ей сладкие строки парной рифмы. Этот поэт говорил о вещах, свидетелем которых могла быть только сокровенная тишина ее ночей, он знал про нее все, вплоть до мельчайших движений ее души, и говорил о ее теле так, будто видел ее обнаженной. Во время чтения ей чуть ли не казалось, что однажды она уже отдалась этому мужчине, и что в ней и даже в ее искусстве не было больше ничего, что он бы не познал и чем бы не насладился. Элизабет была не в силах устоять перед чарующим волшебством нежности и восхваления, исходящих из каждой стихотворной строки слабым, но неиссякаемым и манящим ароматом. Поэт говорил о ее грезах и легком стоне во сне, словно ночи напролет лежал на ее груди и слушал пульс биения ее крови и ее прерывистое дыхание. Однако он говорил о ней как о королеве, он понимал ее и разделял с ней ее скрытую неудовлетворенность, ее тоску по родине и ее презрение к миру, он наполнял тайники ее испорченной души очищающим нектаром ее и своего искусства. Она вдруг поняла его и поняла собственную тоску и томление, осознав, почему лишь одну ее он считал достойной преклонения в своей поэзии и в своей страсти. Она увидела, что его сжигают изнутри такие же, как и ее собственные, до сих пор скрытые от нее, но ведомые его душе, непонятные всем остальным желания, страдания и лишения. И ей в высшей степени льстило, что именно этот необыкновенный, замкнутый и не распыляющий свой талант поэт создал в ее честь такое совершенное и бесценное творение в дар ей как его единственной обладательнице и читательнице.