Иногда он еще ходил в Соляной переулок, в котором жила Тина, и не понимал, почему ни разу не встретил ее. На это, однако, имелась своя причина. Вскоре после последнего разговора с Карлом девушка уехала, чтобы собрать в родных местах приданое. Он же думал, что она все еще здесь и просто избегает его, а спрашивать о ней ему никого не хотелось, даже Бабетту. Каждый раз после таких пустых походов он возвращался, смотря по настроению, то сильно раздосадованный, то грустный, хватал в ярости скрипку или долго смотрел в маленькое оконце на крыши города.
Тем не менее он выздоравливал, и в этом была отчасти заслуга Бабетты. Если она замечала, что у него был плохой день, она частенько поднималась к нему вечером и стучала в его дверь. И потом долго сидела у него, хотя и не могла сказать, что знает о причине его страданий, и пыталась его утешить. Бабетта не говорила о Тине, она рассказывала ему маленькие смешные истории или анекдоты, приносила бутылку сидра или вина, просила его сыграть на скрипке песню или почитать ей что-нибудь из книжки. Так вечер мирно и проходил, а когда становилось поздно, Бабетта уходила. Карл успокаивался и спал, не видя кошмаров. А старая служанка, прощаясь, еще и благодарила его каждый раз за прекрасный вечер.
Постепенно любовная лихорадка отступала, Карл становился прежним, веселым, не зная, что Тина часто спрашивала о нем в письмах к Бабетте. Он немного возмужал и стал более зрелым, нагнал в гимназии все, что пропустил, и вел в основном ту же жизнь, что и год назад, только не держал больше ящерок в каморке и птиц. В разговорах гимназистов-выпускников, которым предстоял выпускной экзамен, проскакивали заманчиво звучащие для его уха словечки про университетские вольности; он чувствовал, что тоже благополучно приближается к этому раю, и начал нетерпеливо радоваться в ожидании предстоящих летних каникул. Теперь он уж знал, что Тина давно уехала из города, и хотя рана еще легонько жгла, она в основном все-таки зажила и уже почти зарубцевалась.
Если бы и дальше ничего больше не произошло, история первой любви осталась бы у Карла в доброй памяти и он вспоминал бы ее с благодарностью и никогда бы не забыл. Но Карла еще ждал финал, а вот его-то он и вовсе забыть не смог.
За восемь дней до начала каникул радость перевесила в его податливой душе и вытеснила оттуда остатки любовной грусти. Он уже принялся паковать вещи, сжигая при этом старые ученические тетради. Мысли о прогулках по лесу, о купании в реке и катании на лодке, о походах за черникой и июльскими яблоками, о свободных от занятий, полных веселья и безделья днях так радовали его, как это давно уже не случалось. Счастливый, бегал он по раскаленным улицам и уже несколько дней совсем не вспоминал Тину.
Тем сильнее он испугался, когда однажды, возвращаясь после полудня с занятий гимнастикой, встретил ее неожиданно в Соляном переулке. Он остановился, подал ей смущенно руку и поздоровался сдавленным голосом. Но, несмотря на собственное смущение, он вскоре заметил, что она печальна и расстроена.
- Как дела, Тина? - спросил он робко и не знал, как должен к ней обращаться - на ты или на вы.
- Не очень хорошо, - сказала она. - Не пройдешься еще немного со мной?
Он повернулся и медленно пошел рядом с ней по улице назад, думая при этом, как она раньше всегда сопротивлялась этому, боясь, что их увидят вместе. Конечно, она теперь помолвлена, подумал он и, только чтобы что-то сказать, задал ей вопрос о здоровье жениха. Тут Тина так болезненно вздрогнула, что он пожалел ее.
- Так ты ничего не знаешь? - спросила она тихо. - Он лежит в больнице, и врачи не знают, выживет ли… Что с ним случилось? Он упал с новостройки и с позавчерашнего дня все еще не пришел в себя.
Они молча шли дальше. Карл мучительно пытался вспомнить необходимые слова; он и так шел с ней по улице как в страшном сне, а тут еще надо было высказать сочувствие.
- Куда ты сейчас идешь? - спросил он наконец, когда молчание стало уже невыносимым.
- Опять к нему. Они днем выпроводили меня, потому что мне стало нехорошо.
Он проводил ее до большой и тихой больницы, затаившейся между высокими деревьями и обнесенными заборами строениями, и поднялся с легким испугом вместе с ней по широкой лестнице, прошел через чистый коридор, воздух которого, пропитанный лекарственными запахами, давил на него и его пугал.
Потом Тина одна вошла в дверь с номером наверху. Он тихо ждал в коридоре; это было его первое посещение такого учреждения, и представление о многих страданиях и мучениях, которые скрывались за всеми этими выкрашенными в светло-серый цвет дверями, его душа воспринимала с ужасом. Он боялся пошевельнуться, когда Тина опять вышла.
- Они говорят, стало немного лучше и, возможно, он сегодня очнется. Так что прощай, Карл, я останусь здесь, и спасибо тебе.
Она тихо вошла в палату и закрыла дверь, на которой Карл в сотый раз бессмысленно прочитал цифру 17. В странном возбуждении покинул он этот жуткий дом. Былая радость в нем погасла, но то, что он сейчас чувствовал, не было прошлой любовной тоской, ее накрыло более емкое чувство пережитого. Он расценивал свое отречение от любви как мелочное и смешное рядом с тем несчастьем, которое поразило его. И он вдруг понял, что его маленькое горе не было ничем особенным и ничем исключительным, а что и над теми, кого он считал счастливыми, тоже правит свой бал судьба.
И что ему еще предстоит многому научиться, чему-то лучшему и важному. В последующие дни, когда он часто навещал Тину в больнице, и потом, когда больной настолько поправился, что Карл мог иногда его видеть, он еще раз пережил нечто совершенно новое.
Он научился видеть, что неумолимая судьба - это еще не самое высшее и окончательное в жизни и что слабые, напуганные, согнутые горем человеческие души могут преодолевать ее и подчинять себе. Еще неизвестно, удастся ли пострадавшему выжить и спасти свое беспомощное и жалкое существование хворого и разбитого параличом человека. Но Карл видел, как оба они, бедные и несчастные, несмотря на то что полны страха и опасения, радуются переизбытку своей любви, видел измученную, изможденную заботами девушку, остававшуюся стойкой и распространявшую вокруг себя свет и радость, и видел бледное лицо изувеченного мужчины, просветленное, несмотря на боль, сияющее светом радости и сердечной благодарности.
И он остался, хотя каникулы уже начались, еще на несколько дней, пока Тина сама не принудила его к отъезду.
В коридоре больницы, куда выходили двери многих палат, он попрощался с ней, совсем по-другому, не так, как тогда во дворе торгового дома Кустерер. Он только взял ее за руку и поблагодарил без слов, и она кивнула ему, вся в слезах. Он пожелал ей всего хорошего, и в нем самом не было желания большего, чем желание того, чтобы и ему когда-нибудь выпало на его долю любить так бескорыстно и воспринимать любовь так, как эта бедная девушка и ее суженый.
1905
ИЮЛЬ
Загородный дом в Эрленхофе, в холмистой местности недалеко от леса и гор.
Перед домом большая мощеная площадка, в которую упирается проселочная дорога. Сюда могла подъехать машина, если появились гости. Обычно квадратная площадка оставалась всегда пустой и тихой и оттого казалась еще больше, чем была; правда, в хорошую летнюю погоду, когда светило ослепительное солнце и над ней дрожал перегревшийся воздух, приходила в голову мысль, что перейти ее нет никакой возможности.
Площадка и дорога отделяли дом от сада. "Садом" называли довольно большой парк, но большой не в ширину, а в глубину, с мощными вязами, кленами и платанами, извилистыми дорожками и молоденьким ельником, а также многочисленными скамейками для отдыха. Между ними располагались солнечные светлые газоны: некоторые - трава и больше ничего, а другие были украшены клумбами с цветами или декоративным кустарником, и на этом веселом и согретом теплом пространстве стояли в одиночестве, привлекая к себе внимание, два больших отдельных дерева.
Одним из них была плакучая ива. Ее ствол опоясывала узенькая скамейка из тонких планок, и над ней устало свисали длинные, нежные, как шелк, ветви, свисали так низко и густо, что за ними образовался не то шатер, не то терем, где, несмотря на вечную тень и сумеречность, постоянно сохранялось приятное тепло.