Январь выдался холодный и ясный, и Карл ходил, как только у него выпадал свободный часок, на залитую льдом площадку, чтобы покататься на коньках. При этом в один прекрасный день он почувствовал, что его воображаемая любовь к городской красотке несколько поутихла. Его сотоварищи окружали ее множеством мелких ухажерских услуг, и он мог, к своему удовольствию, наблюдать, как она обращалась то с одним, то с другим - одинаково холодно, вежливо подтрунивая и слегка кокетничая. Тогда он однажды тоже решился и пригласил ее прокатиться с ним, даже не покраснев при этом и не запинаясь, разве что только сердце его застучало. Она вложила свою маленькую левую ручку, затянутую в мягкую кожу, в его красную от мороза правую руку и поехала с ним, не скрывая, что посмеивается над его беспомощными попытками затеять галантную беседу. Затем она высвободилась, слегка поблагодарила его, кивнув, и почти тут же он услышал, как она разговаривает с подружками: кое-кто весело поглядывал на него, звонко и зло смеялся, как это делают только хорошенькие и избалованные девицы.
Это было уж чересчур, и с этого момента он возмущенно отталкивал от себя все эти и без того неискренние увлечения и злорадно представлял себе, как в будущем никогда больше не поздоровается ни на катке, ни на улице с этой вздорной девчонкой, как он теперь ее называл.
Свою радость по поводу окончательного освобождения от недостойных уз унылой галантности он попытался выразить в том, что часто отправлялся по вечерам с некоторыми отчаянными гимназистами на разные авантюрные вылазки. Они дразнили полицейских, стучали в освещенные окна первого этажа, подтягивались на колокольных веревках, наголо стригли посаженных на цепь псов и пугали девушек и женщин в отдаленных переулках за городом свистом, петардами и сигнальными ракетами.
Одно время Карл Бауэр чувствовал себя во всех этих вылазках темными зимними вечерами великолепно; безудержное веселье и одновременно щемящая сердце лихорадка от возбуждения делали его диким и смелым и вызывали у него приятное сердцебиение, в котором он никому не признавался и наслаждался которым до опьянения. Дома он долго еще потом играл на скрипке или запоем читал книжки с лихим сюжетом и сам себе казался добычей вернувшегося разбойника, вот тот обтер саблю и повесил ее на стену и зажег мирно горящую лучину.
Но как скоро все эти ночные вылазки постепенно стали сводиться к одним и тем же проказам и развлечениям и не происходило ничего из тех великих приключений, какие он воображал себе дома, удовольствие начало мало-помалу надоедать ему, а он - все более отдаляться от разочаровавшей его компании. И именно в тот вечер, когда он участвовал в проделках последний раз и проделывал все неохотно, не вкладывая в это душу, с ним приключилось нечто невероятное.
Мальчишки вчетвером бегали по Брюэльскому переулку, поигрывали небольшими прогулочными тросточками и замышляли какой-нибудь гнусный поступок. У одного на носу красовалось железное пенсне, и все как один посдвигали свои шляпы и шапки бесшабашно легкомысленно набекрень. Через какое-то время их обогнала спешившая по делам служанка, она быстро прошла мимо них, неся на руке большую корзину. Из корзины свисал длинный кусок черной ленты, весело порхал на ветру и запачканным концом касался земли.
Собственно, без всякой мысли Карл Бауэр шаловливо ухватился за ленту и зажал ее в кулаке. Пока юная девушка беззаботно шла дальше, клубок разматывался, лента становилась длиннее, и мальчишки разразились задорным смехом. Девушка обернулась, сверкнула молнией перед хохочущими юношами - прекрасная юная блондинка, - влепила Бауэру пощечину, быстро подхватила размотавшуюся ленту и моментально ушла.
На посрамленного посыпались насмешки, но Карл не отвечал на них и на следующем углу коротко распрощался со всеми и ушел.
Странное у него было ощущение на сердце. Девушка, чье лицо мелькнуло впотьмах в переулке, показалась ему очень красивой и милой, а удар руки, сколько бы он ни стыдился того, был скорее приятным, чем болезненным. Но когда он подумал, что сыграл глупую шутку с прелестным созданием и что она на него рассердилась и приняла его за озорника-недоумка, его охватили стыд и раскаяние.
Он медленно шел домой и не просвистел на этот раз на лестнице никакой песни, а просто тихо и печально поднялся к себе в каморку. Полчаса он сидел в темной и холодной комнатке, прислонившись лбом к оконному стеклу. Потом взял скрипку и принялся играть нежные старинные мелодии, какие слышал еще в детстве, и среди них те, про которые лет пять не вспоминал. Он видел свою сестру и садик перед домом, каштан и красные ноготки возле веранды, и свою мать. И когда он затем, усталый и в растерзанных чувствах, улегся в постель и все никак не мог заснуть, с настырным искателем приключений и героем из переулка случилось такое, что он тихо заплакал, и плакал без всякой горечи долго и тихо дальше, пока не заснул.
* * *
В глазах бывших товарищей по вечерним рейдам отныне Карл слыл трусом и дезертиром - он больше ни разу не принял участия в их похождениях. А вместо того стал читать - "Дона Карлоса", стихи Эмануэля Гайбеля и "Халлиг" Бернацки, начал писать дневник и только изредка прибегал к помощи Бабетты.
У нее даже сложилось впечатление, что с юношей не все в порядке, а раз уж она однажды взяла на себя заботы о нем, то в один прекрасный день она выросла на пороге его каморки, чтобы понять, что к чему. Она пришла не с пустыми руками: принесла увесистый кусок лионской колбасы - и настояла на том, чтобы Карл немедленно, прямо сейчас съел ее у нее на глазах.
- Ах, Бабетта, оставь, пожалуйста, - попросил он, - я сейчас не голодный.
Но она придерживалась мнения, что молодые люди способны поесть в любое время суток, и не отступила, пока он не подчинился ее воле. Она как-то прослышала о перегрузке молодежи в гимназиях, и не знала, на каком отдалении держится ее подопечный от любого перенапряжения в учебе. В бросившемся ей в глаза отсутствии аппетита она узрела начинающуюся хворь, поговорила с ним по душам, поинтересовалась подробностями его самочувствия и посоветовала ему напоследок прибегнуть к испытанному народному средству, а именно - слабительному. Карл не удержался и рассмеялся и твердо сказал ей, что он совершенно здоров и что недостаток аппетита объясняется скорее его дурным настроением или расстроенными чувствами. Это она сразу приняла и успокоилась.
- И свиста твоего что-то совсем не слышно, - сказала она оживленно, - и никто у тебя вроде не умер. Скажи, уж не влюбился ли ты часом?
Карл не совладал с собой и слегка покраснел, тем не менее решительно отверг такое подозрение и заверил, что с ним все в порядке, вот только он немного рассеян и его одолевает скука.
- С этим я тебе сейчас помогу, - весело воскликнула Бабетта. - Завтра у маленькой Лиз с Нижнего переулка свадьба. Она уже давно была помолвлена с одним рабочим. Она могла бы сделать и партию получше, надо думать, но этот мужчина не так уж и плох, а лишь деньги тоже душу не греют. И тебе надо пойти на эту свадьбу, Лиз знает тебя, и все будут рады, если ты придешь и покажешь, что не загордился. Анна из "Зеленого дерева" и Грета из епископства тоже там будут, и я, а так вообще-то людей будет не много. Кто за все это будет платить? Это будет такая тихая свадьба, домашняя, без особого пиршества и танцев, и вообще ничего такого подобного. И без этого можно здорово повеселиться.
- Но меня же не приглашали, - с сомнением сказал Карл, тем более что эта затея была ему не очень-то по душе.
Но Бабетта только засмеялась.
- Ах, что там, я это улажу, да и речь-то идет всего лишь о часе или двух в вечернее время. И еще вот что мне пришло в голову! Лучше всего, если ты придешь со скрипкой. А что? Почему бы и нет? Ах, что за глупые отговорки! Ты возьмешь ее с собой, и дело с концом; всем будет забава, и все тебе еще будут за то благодарны.
Много времени это не заняло, молодой господин дал вскоре свое согласие.
На другой день Бабетта зашла за ним к вечеру; на ней было роскошное платье времен ее юности, которое было ей тесновато, и она в нем вспотела, была очень возбуждена, щеки так и пылали от радости предстоящего празднества. И она не захотела ждать, пока Карл переоденется, а позволила ему только надеть свежий воротничок и, нагнувшись, сама почистила, несмотря на праздничный наряд, его ботинки. А потом они вместе отправились в дом в бедном пригороде, где молодожены сняли комнатку и кухню. Карл прихватил с собой скрипку.
Шли они медленно и осторожно, со вчерашнего дня наступила оттепель, и им хотелось прийти в чистой обуви. Бабетта зажала под мышкой необычайно большой массивный зонт и придерживала обеими руками юбку, поднимая ее повыше, что вовсе не радовало Карла: он немного стыдился, что его видели в ее обществе.
В скромной побеленной комнатке молодоженов вокруг соснового стола, накрытого чистой скатертью, сидели семь или восемь человек, не считая молодых, двух дружков жениха, нескольких родственниц и подружек невесты. В качестве свадебного угощения внесли жаркое из свинины с салатом, а еще на стол поставили пирог, а на пол - два больших кувшина с пивом. Когда Бабетта вошла с Карлом Бауэром, все встали, хозяин дома отвесил два скромных молчаливых поклона, а бойкая на язык хозяйка поприветствовала их и представила всех гостей, и каждый из них пожал им руку.
- Попробуйте пирога, - предложила хозяйка, а муж молча поставил на стол еще два стакана и налил пива.