- А вот так. Соседка Симка нашла брошенную колоду. В другом краю деревни. Замечательную колоду - овец кормить. "Молодая" шла раз мимо, увидела, она ужас до чего к хозяйству жадная. "Ах и хороша колода! Сколько отдала?" Той бы дуре соврать, да не сообразила, призналась, что нашла. "Молодая" поглядела на нее, ласково вроде, а в глазах злость зеленая: "Везет же людям!" И легонько так колоду огладила. Что же думаете? Ни овцы, ни свиньи из той колоды больше не жрут, не пьют. Другой раз зашла "молодая" на огород к Надёге Трушиной. Таких овощей, как у Надёги, ни у кого не родилось. Люта она гряды копать. "Молодая" оглядела овощную красоту, насупилась, присела и стала землю сквозь пальцы просевать. "Ах, хороша землица! До чего ж хороша!" Она похваливает, а у Надёги в грудях щемит. И как отвадило ее от огорода. Ноги туда не идут. Силком себя понуждала - все из рук валится. И смирилась Надёга. Сейчас грядки бурьяном заросли. Нет, "молодую" лучше не раздражать.
- А почему она не может пасынка от пьянства заговорить?
- Видать, это не по ее части. У ней тверезый закувыркается, а кувыркалу выровнять - силы нет. Она и себе самой подсобить не может, вкалывает весь божий день. Одна у ней специальность - спорости лишать.
Она поглядела на меня лукаво и залилась смехом - веселым и манчивым, каким смеялась, верно, в молодости, когда земля горела под ее легкими ногами…
Дома я застал такую картину: Вера Нестеровна сидела на корточках перед Федей Самоцветовым, трясла его и уговаривала:
- Ну, скажи, что ты врешь. Признайся, тебе ничего не будет.
- Это я написал! - обреченно, но твердо сказал Федя.
Увидев меня, Вера Нестеровна выпрямилась и сунула мне знакомый тетрадочный лист: вместо полагающегося плана местности, там оказались стихи.
- Этот наглец утверждает, что сам сочинил.
Я прочел:
И в сердце растрава,
И дождик с утра.
Откуда бы, право,
Такая хандра?Откуда кручина
И сердца вдовство?
Хандра без причины
И ни от чего.Хандра ниоткуда.
Но та и хандра,
Когда не от худа
И не от добра.
- Прекрасные стихи. Это Верлен.
- Я так и знала! Ты, жабеныш, написал стихи Верлена?
Я ждал, что сейчас начнется истечение соленой влаги, но скала оставалась суха и твердокаменна.
- А что такого? - с вызовом сказал Самоцветов. - А хоть бы и Верлена. Если обезьяна будет складывать буквы пятьсот миллиардов раз, она "Сагу о Форсайтах" сложит. Что я - хуже обезьяны? Я в пятьсот раз умнее, да и сложил-то всего один стишок. Сравните его с "Войной и миром" - во сколько раз он меньше? Помножьте одно на другое и разделите на это число пятьсот миллиардов. Чепуха останется.
- Опять он меня задуривает, - беспомощно сказала Вера Нестеровна. - Что ты мелешь, какая еще обезьяна сложила "Сагу о Форсайтах"?
- Резус, - нахально ответил Самоцветов.
- А почему ты пропустил четверостишие? - спросил я.
- Я маленький! - послышалась знакомая противная интонация. - Мне и так трудно.
- А трудно - не берись! - вновь подхватила воспитательские вожжи Вера Нестеровна. - Придется тебе всыпать, плагиатор несчастный!
- Нельзя, - возразил плагиатор. - Я не ваш.
- Кормить тебя, поить, спать укладывать - ты мой. А уши надрать - не мой?
- Можете не кормить, не поить и не укладывать… - и скала засочилась.
- Ох, перестань!.. Скажи, что ты больше не будешь, и катись.
Вера Нестеровна хотела капитулировать на почетных условиях.
Самоцветов не проявил великодушия.
Я еще "Крокодила Гену" сложу, - пообещал кровожадно.
Ну, это любая обезьяна сложит. Ладно, гуляй! - И, посмотрев ему в спину, Вера Нестеровна сказала задумчиво: - Надо бы всыпать, да уж больно хорошие стихи слямзил…
Художница прислала нам "любезное" приглашение. На этот раз Маша не пробиралась сквозь репейник, не таилась в кустах, а явилась открыто, с достоинством и торжественностью герольда, уверенного в своей неприкосновенности. Была она ослепительно хороша: синяя наглаженная юбка, белая кофточка, в волосах бант. Ее приняли с должными почестями, ввели в дом, угостили водой "Байкал" и шоколадной конфетой. Пока Вера Нестеровна писала благодарственный ответ, Маша со стаканом в руке ходила по избе и спрашивала о книжках, тетрадках и разной мальчишеской дряни, вроде рогаток, лука, лодочек из сосновой коры, каких-то железяк: "Это Мишино?" В случае подтверждения предмет подвергался тщательному осмотру, а все находящееся во владениях Самоцветова с презрением отвергалось.
Забежал Миша с мокрой после купания головой, удивился присутствию прекрасной незнакомки, узнал Машу и зло смутился. А потом мы увидели в окошко знакомую картину, но как бы в перевернутом виде: Маша гордо удалялась по тропинке, а недавний гордец обдирал шкуру о репейник…
Душным вечером, когда, задавленный темной тучей, тревожно, пожарно горел закат, а на востоке вблескивали одна в другую зарницы и далекие громы доносились глухим, сонным бормотаньем, мы отправились к художнице в другой конец деревни.
Вера Нестеровна сообщила нам, что художницу надо звать Катя или Катька, она молода и любит простоту. Ее муж погиб от несчастного случая, оставив ее беременную с тремя детьми на руках. Спустя какое-то время появился пятый. Это нужно было, чтобы выжить, замуж она не собирается. Она прикладница очень широкого профиля: керамика, батик, дизайн и даже шитье из раскрашенных ею же тканей. Катины платья весьма ценятся у московских модниц. У нее никого нет, кроме детей. Родители умерли, а свекровь порвала с ней, сказав: ты не сохранила моего сына. Избу она купила уже после смерти мужа, своими руками пристроила мастерскую, работает как оглашенная, кормит и обстирывает всю ораву и еще находит время читать, ходить на выставки и в театр.
- Значит, не надо строить постную рожу, "вздыхать и думать про себя…" - Грациус оборвал цитату, сообразив, что собирается ляпнуть выдающуюся бестактность. Это не соответствовало его изящной сути, но боязнь, что придется сострадать, ну, если и не сострадать, то утомительно помнить о чужом неблагополучии, сбила его с толку, и он утратил обычный самоконтроль.
- Да будет вам, - поморщилась Вера Нестеровна. - Хозяйка дома - сильный и умный человек. Имейте в виду - ни лампадного масла, ни елея.
Мы бодро шагали долгой, широкой улицей мимо справных заколоченных домов, мимо домов, взбодренных искусственной и временной дачной жизнью, мимо еще дышащих крестьянских изб, от которых тянуло запахом скота, дыма, чего-то печеного, тянуло теплом и рядностью, как от материнского тела. Неужели впрямь обречены на исчезновение эти запахи, дыхание коров в стойлах и сонный переступ копыт, мудрая приспособленность бревенчатого жилья к четырем сезонам, добрый жар русской печи?
В доме художницы царил переполох: кто-то из детей по оплошности или младенческому неведению выпустил кроликов из клетки. Пока что эти кролики были просто общими любимцами, но в будущем с ними связывался подъем материального благосостояния семьи.
- А куда они ускакали? - спросил Грациус.
- Большая самка - неизвестно, а самец с другой самочкой спрятались где-то во дворе.
Круглое, по-здоровому бледное и чистое лицо художницы под коронкой заложенных на голове русых кос выражало неподдельное, чуть наивное огорчение. Широкий расписной балахон скрывал кустодиевскую налитость фигуры, у нее был яркий свежий рот и неровные зубы.
- Большую самку не ищите, - сказал Грациус. - Ею пообедал вон тот злодей.
Здоровенная дворняга умильно поглядывала в нашу сторону, плотоядно и чуть нервно облизываясь. Судя по щипцу, брылям и желтым пятнам на белой шерсти, в ее предках числился пойнтер.
- Точно, - упавшим голосом сказала Катя. - То-то он сегодня жрать не просил. Он ничейный, кормится христа ради… Вот гад, еще облизывается!.. - она подняла палку и запустила в пса.
Тот поджал зад, но не двинулся с места. Это было странно, дворовые собаки чутко отзываются на всякое намерение причинить им зло. Может быть, его бесстрашие - от благородных предков? Пока я предавался праздномыслию, Грациус сделал выводы:
- Он чует ужин, потому и облизывается. Влюбленная пара где-то поблизости.
Грациус огляделся и пошел к сараю.
- Пустое дело! - вздохнула Катя. Мы тут все прочесали… Кто он, ваш утонченный друг?
- Знаменитый кроликолов, - ответил я.
Из сарая вышел Грациус, нежно прижимая к груди двух кроликов: белого с черными ушками и палевого.
- Чудо из чудес! - вскричала Катя. Там перебывало полдеревни!
- Вещи сами идут к моим рукам, - тонко улыбнулся Грациус.
- Это явление мне знакомо, - серьезно сказала Катя. - Но кролик - не вещь.
- Я имею в виду "вещь" не в бытовом, а в философском смысле. Пребывающее в мире. В этом смысле "вещь" - и кролик, и ребенок, и женщина.
- Вы опасны, - сказала художница. - Посадите их в клетку, а я уберу белье - будет дождь.
Мы помогли Кате снять развешанные для просушки маленькие вещи: майки, трусики, носки.
Узкий стол был приткнут торцом к стене. Туда поставили рюмку с вином и кусок домашнего пирога. Мы сидели в кухне, из горницы доносилось дыхание спящих детей. Двери не было, ее заменяла домотканая занавеска, не достигавшая пола. Было слышно, как прошлепали по полу босые легкие ноги.
- Чертова девка! - в сердцах сказала Катя. - Нет от нее покоя.
- Что делать, если приспичило? - заступилась Вера Нестеровна.
- Подслушивать ей приспичило.
В щели меж занавеской и полом было видно, как босые ноги осторожно прокрались назад и замерли возле дверного косяка.
- И думает, дуреха, что ее не видно, - усмехнулась Катя.
- Тише!..