Эмигрантский подход к Пушкину был достаточно идеологич-ным. И Шмелев в своих статьях поднимает темы: Пушкин и добровольчество ("Сынам России", 1937), университет и русское просвещение, западники и славянофилы ("Мученица Татьяна", см. т. 2; "Верный идеал", 1936). Речь же его И февраля имеет прямую ориентацию на пушкинскую речь Достоевского. Современные исследователи отмечают, что две традиции в пушкинистике – Тургенева и Достоевского – продолжались в эмиграции. Наиболее ярким выражением первой была книга Милюкова "Живой Пушкин"; большинство же, в том числе и Шмелев, шло за Достоевским с его темами: "пророческое" явление Пушкина; смирение как единственный путь к подлинной свободе; "всечеловечность" и "всемирность" Пушкина и русского человека вообще; Пушкин – русский национальный поэт; назначение русской души – "изречь окончательное слово великой общей гармонии, братского окончательного согласия всех племен по Христову евангельскому закону" и т. д.
Второй "великий" для Шмелева – Чехов. Непосредственным поводом для двух статей о нем послужила возможность составить сборник для швейцарского издательства и снабдить его предисловием (Anton Tschechov. Meinsten novellen. – Zurich, 1946). Интересно, что выбрал Шмелев: "Палату № б", "Даму с собачкой", "Скучную историю", "Студента", "В овраге", "Святой ночью", "Свирель", "Степь", "Мисюсь" (так был назван "Дом с мезонином") – конечно, наиболее близкие ему произведения. Разбор "В овраге" заставляет вспомнить "Солнце мертвых"; "Студента" и "Святой ночью" – "Лето Господне" и т. д. В своем чеховедении Шмелев также продолжает определенную традицию, начатую философом С. Н. Булгаковым в речи "Чехов как мыслитель" (1904) и подхваченную в эмиграции литератором М. Курдюмовым (псевдоним М. А. Каллаш) книгой "Сердце смятенное" (1934), – Чехов как религиозный писатель.
На Курдюмова Шмелев прямо указал в черновике первой статьи (1945), перекликаются и начала, и некоторые выводы. Если Курдюмов пишет о Чехове: "…центр тяжести для него отнюдь не в язвах общественного строя, как принято у нас было прежде выражаться, а в какой-то более высокой и абсолютной оценке людских действий и побуждений. Чехов прежде всего участвует и изображает зло, как грех; окутанность жизни грехом, порабощенность человека греху", то Шмелев подхватывает: "О Грехе-Зле, о распаде жизни через Зло-Грех, о страдании… – главная тема Чехова". Шмелевская характеристика – более горькая, чем у Курдюмова, несмотря на такие светлые слова о Мисюсь из второй статьи (1947), ответ читателю-иностранцу. Она была сразу (первая статья – уже посмертно) опубликована в "Русской мысли", последней газете, в которую много писал Шмелев и где им очень дорожили.
И, наконец, Достоевский. О "Зле-Грехе" Шмелев пишет и когда рассматривает Достоевского, изобразителя темных сил в человеке, соблазна греха. От ранних упоминаний в "Крушении кумиров" (об этой статье см. т. 2), "Христос воскресе!" (1924) до "Мученицы Татьяны", "Верного идеала" (1936) и большого предисловия к "Идиоту": "F. M. Dostojewski. Der Idiot. Roman. – Zurich, 1951", вышедшего впоследствии отдельной брошюрой.
В некоторых своих положениях Шмелев, подобно многим зарубежным литераторам, идет за философом Н. А. Бердяевым, который называл Федора Михайловича пророком грядущей катастрофы (в книге "Миросозерцание Достоевского", 1923). Есть у Шмелева и свой интерес: он расценивает "Идиота" как попытку "религиозного романа", сам собираясь писать "Пути небесные" как "духовный роман". По его письмам видно, что рассуждения об Аглае Епанчиной, о ее матери ("О, какой удавшийся Достоевскому образ, эта "генеральша". Вот – закваска подлинно-русской женской души!"), о Соне Мармеладовой переплетаются с размышлениями о героине "Путей небесных".
Современные исследователи отмечают, что в эмиграции было сравнительно немного биографических работ о Достоевском. Шмелев включает биографию писателя в свое предисловие, и наиболее сильные строки тут – о страданиях Достоевского. Иван Сергеевич знал, о чем пишет – у него был свой страшный опыт страдания. И думается, здесь причина того, что в эмиграции именно Шмелев считался продолжателем Достоевского. Как писал Амфитеатров: "Да, Шмелев, конечно, глава и вождь "достоевщины" в современной литературной эпохе, но "достоевщины" в новом издании, пересмотренном и дополненном. Ибо она пережила Великую войну и русскую революцию и видела, и на шкуре своей претерпела неистовство "бесов", когда они, предвиденные и предсказанные Достоевским, вырвались из ада и забушевали над опозоренной и в кровавой грязи захлебнувшейся Русскою Землей.
Страдальческий вопль Шмелева производит тем более острое впечатление, что вырывается он вовсе не из груди титана, а скорее из груди ребенка, за что-то брошенного капризом судьбы в переживание чудовищной трагедии, тогда как ему и хочется, и следовало бы жить и творить в обстановке идиллии".
Составляя настоящий том, мы просто собрали доступные нам эмигрантские произведения Шмелева, не вошедшие в предыдущие тома, просмотрев его книги, а также газеты в собраниях РГБ, ГАРФа, ГИПБ, ИНИОН. И в предисловии, не имея возможности для комментария, лишь стремились рассказать, как это было. И когда все само собой составилось, стало еще раз ясно, что было все это горько, страшно и больно. Если публицистика Бунина, по меткому выражению современного исследователя, "страстное слово", то статьи Шмелева – крик боли. И страдания, и сострадания ко всем погибшим и погибающим русским людям.
Да, он написал очень светлые, добрые, гармоничные романы о России. Но, видимо, мы никогда не должны забывать, как ему доставался этот свет и как вообще этот свет достается всегда. Говоря словами самого Шмелева (не зря его друг Ильин поставил их эпиграфом к книге об Иване Сергеевиче): "И пришло это сияние через муку и скорбь…"
Елена Осьминина
Рассказы
Это было
(Рассказ странного человека)