Он положил подбородок на руки и опять уставился в сторону, скользнув по лицу Ивана как бы случайным взглядом.
- Русский? Скажи на милость!
Иван смело высунулся с печки, стал подкашливать и громко зевать, чтобы обратить внимание старика. Однако в тот вечер ему это не удалось.
Утром, еще до рассвета, Урко и Юмари встали на лыжи и ушли в сторону границы. К обеду они вернулись озабоченные и голодные. После обеда они вызвали Ивана на улицу, дали лыжи и стали тренировать его в спуске с горы. Иван понимал, что это не случайно, не пустой интерес, и старался изо всех сил. Но как только лыжи брали разгон, особенно ближе к подножию горы, - ноги у него подсекались, он медленно оседал и падал.
"Инструкторы" не смеялись, лишь почесывали лбы и просили повторить спуск. Все кончалось так же. Но вот Иван съехал со склона. Он присел на лыжи со страху в самом начале спуска и так, сидя, благополучно достиг цели. Это подсказало выход. Иван несколько раз показал Урко и его товарищу, что он может таким образом съехать с любой горы.
К вечеру он опять лежал на печи и смотрел на старика. Тот по прежнему старательно резал кусок дерева ножом и кряхтел, и чмокал, и что-то нашептывал сам себе. Но вот он зашевелился, скинул с колен ветхую накидку, и удивленный Иван заметил, что он безногий. Старик нагнулся со своего сиденья, взял в руки по деревянной колобахе и, опираясь на них, ускакал в кухню.
"Вот так, та-ак… - ошеломленно шептал Иван. - Сердешный".
Опять послышался стук деревяшек и неожиданно голос самого старика по-русски:
- Люська! Ну-ко стрекани на лыжах к суседям, узнай - середа сегодня или четверг?
Дочь проговорила что-то по-фински. Старик недовольно ответил ей по-фински и по-русски выругался.
Иван не выдержал:
- Дядя, середа сегодня, середа!
- А! Земляк! Я думал, ты граф, что не подходишь. Аль кусаюсь?
Иван скатился с печки, насунул валенки и вошел в комнату.
- Люли! Анна тоули! - крикнул безногий, а когда дочь принесла стул, пояснил Ивану: - Люли - это Людмила по-нашему. Василий, сын Федоров! - без обиняков назвал себя старик и подал свободную левую руку.
Иван назвал себя, а старик сразу же принялся за работу, словно он был один.
- Василий Федарыч, как это бог обидел?
- Ноги-то? Омморозил. Да вот так и живу, пока зять не выгоняет - и ладно.
Говорил он весело, и лицо его все лучилось такой массой морщин, что не было на нем живого места, и даже когда он улыбался, морщин больше уже не прибавлялось.
- Вы откуда родом? - опять спросил Иван.
- Волгарь я, милой, волгарь.
- Давно здесь живете?
- Давно ли, говоришь? Не-ет, недавно. Я и на свете-то живу не так давно - всего семьдесят три года, с Василия-купельника семьдесят четвертый пошел.
- А тут давно?
- А как с Онеги утек, из острога… Лет тридцать я тут, не меньше. Меня в пятом году с Волги на Онегу увезли.
Он говорил, а сам продолжал вырезать новую фигуру из сухого куска карельской березы.
- Что смотришь - не душегуб ли? Не-е… Просто я в одном именье "красного петушка" подпустил. Дело это некрасивое, а надо было. - Он затаил дыхание и весь напрягся, делая какой-то сложный рез, и повторил, окончив: - Надо было. Посадили меня, стало быть, за дело, но многовато дали. Ну, а я поправил ошибочку: отсидел, сколько надо было, а потом - сюда, а потом и ног не стало… Ах! Многовато, кажись, выбрал! А ты, слышу, домой?
- Домой, - вздохнул Иван.
- Это хорошо. И хорошо, когда есть на чем бежать. С ногами-то примут. Мне вот игрушки и те не продать, дочка ездит. И ты беги, ребята тебе укажут дорожку, они тут стояли, на границе-то.
У него был целый набор ножиков, каждый лежал на своем месте на доске, справа, и старик брал их не глядя. Иван дивился мастерству безногого резчика, а особенно был поражен, когда в одной из резных фигурок узнал дочку старика.
- Так, так… Домой, значит. Раньше-то чего не бежал? Ног не было али баба вязала?
- Не было такой, Василий Федорыч.
- Это хорошо, раз не вязала. А то ведь так бывает: родная земля и под красным солнышком, да далеко, а баба, хоть и чужая, а под боком, ну и вяжет.
- Давно ли мастерите так? - спросил Иван.
- А уж и не помню. Кажись, всю жизнь.
- Самоучкой?
- А кто меня учить будет?
В окошко Иван заметил край желтого заката и с радостью отметил про себя: "Подморозит. Скоро идти…"
- Жену-то схоронили? - спросил он безногого.
- Так, а чего ей на столе-то лежать? Схоронил.
- Наша была?
- Здешняя.
- Веселый вы, Василий Федорыч…
- А это оттого, милый, что плакать надоело.
- Да-a, большое у вас горе.
- Верно. Большое. Тот, милой, счастлив, у кого ноги есть.
- А если бы ноги были?
- А на Волгу бы утек, милой, на Волгу.
Позвал ужинать. Иван ел вкусное кемалатико - рыбу с картошкой, а в ушах, как колокол: "На Волгу бы утек. На Волгу бы утек".
Перед сном Иван вышел на воздух и заметил, что начинает подмораживать, а редкие звезды среди тонкой облачной рвани обещают усиление мороза. Скоро… Иван с волнением посмотрел на юг. Там, набегая один на другой, толпились холмы, на них громоздился настороженный, угрюмый лес. Скоро через него идти. Скоро… Иван пробил ногой наст, поднял небольшой обломок и радостно понес его в дом показать Урко и Юмари.
Друзья сидели на лавке и разговаривали. Они потрогали наст и весело закивали.
- Хювя юйеда!- сказал Иван и полез спать на печь, бросив снег в ведро.
Следующий день был солнечным. С южной стороны крыш зацокала капель, а к вечеру вытянулись первые бугристые сосульки. Мороз к ночи усилился, а уплотнившийся под солнцем верхний слой снега схватился более крепким настом. После ужина Юмари попробовал его лыжами - наст держал, однако Урко отложил операцию еще на один день.
Это был последний день.
Иван слонялся по двору в поисках какого-нибудь занятия, чтобы хоть чем-то отвлечь себя. У сарая он обнаружил и отрыл из-под снега несколько чурок дров и с наслаждением расколол их на мелкие, как лучики, поленья, так что даже рассмешил хозяйку Люли, или Людмилу, как он ее называл. Потом он повозился у колодца, скалывая лед со сруба, откинул снег от двери сарая, и она стала отворяться широко, просторно. В полдень он помогал хозяйке кормить скотину. Сам таскал ведра с кормом и водой, давал сено коровам и овцам. С удовольствием, долго смотрел, как жадно ела крупная супоросная свинья, тряся набрякшими красноватыми сосками. "Скоро, милая, скоро", - твердил Иван, почесывая ее тугую щетинистую спину. Выйдя со двора, он посмотрел на лесистые холмы и прошептал: "Скоро, скоро…"
Захотелось побыть одному. Он зашел на солнечную сторону за сарай, смахнул с козел снег и сел на них, откинувшись спиной на поленницу. Солнце было еще слабое, но чем дольше и неподвижнее сидел он, тем сильнее ощущалось, крепло его тепло. Иван снял шапку и закрыл глаза, ему казалось, что он сидит перед разгоравшейся печкой.
- Иван! А Иван!
Он встал и вышел из-за сарая.
На пороге избы сидел, опираясь на деревяшки, старик.
- Поторапливайся! - крикнул он и махнул одной деревяшкой.
"Неужели уже идти?" - подумал Иван с беспокойством и вошел в избу вслед за стариком, бойко отворившим двери за маленькие, специально для него низко прибитые ручки.
По избе разносилась песня, широкая, русская.
- Сюда, сюда! - опять махнул деревяшкой старик и скакнул в свою комнату.
На постели у старика стоял небольшой приемник, прислоненный к подушке. Приемник работал на батареях, это был дорогой подарок зятя. Старик редко включал его.
- Вот оно, слушай!
Старик прыгнул к кровати, подпер кулаками подбородок, поставив локти на матрац, и замер.
Колокольчики мои,
Цветики степные,
Не кляните вы меня,
Темно-голубые.
- Степные… - промолвил старик.
Я бы рад вас не топтать.
Рад промчаться мимо,
Да уздой не удержать
Бег неукротимый.
Когда певец кончил петь и бубенцовая музыка замерла в маленьком ящичке, старик посидел немного в прежней позе, потом выключил приемник и повернулся к Ивану.
- Вот оно как, милой: живешь, думаешь, и нет у тебя ничего на душе-то, а иной раз как разворошишь… Вот те и цветики степные, вот те и девичья забава! Ты видел волжскую степь?
- Нет, не видел. Так это поле.
- Вот те и поле, да не поле!
- Ну, большое, знамо дело…
- О милой! Степь попадается такая, что вот закроешь глаза, да и иди с утра до ночи, - и ни на чего не наткнешься. Вот она, степь, какая. Сейчас про нее пели, - тише добавил старик. - Люблю я эту песню: "Далеко, далеко степь за Волгу ушла". Это сама такая песня… Я за тобой уж не пошел. Не обессудь, милой, меня…
- Ничего, дома наслушаюсь теперь, - с робкой улыбкой ответил Иван.
Сморщенное лицо старика помрачнело. Он медленно уселся на свой топчан, взял один из ножей, деревяшку и засмотрелся в окно на сиреневое небо на закате.
- Сегодня в бега-то? - спросил он наконец.
- Пожалуй, сегодня.