- Ну чего? Не залюбил новых-те хозяев? А? Аль харчи не по барину? А? - беззлобно поддразнивал он собаку, понимая между тем, что снова придется отводить Мазая на хутор.
По привычке разговаривая с собакой, он в то же время с робостью ощущал на себе некую властную силу, что вновь тянула его к этому обжитому месту. Видимо, годы, прожитые Иваном здесь, не прошли бесследно, ведь это были его годы, а в них - его труды, его заботы, его думы, его страдания, его короткие радости, и всему этому были свидетели: изба, озеро, лес, собака - преданные друзья, одарившие его теплом, радостью бытия… Да, это были его годы.
Он опасался размягчить сердце и пошел в избу, ворча на собаку:
- Чумной! Опришенник! Не лижись! Ремня на тебя нету! Право, нету, вот ужо я найду покрепче…
Изба встретила Ивана полумраком, тишиной, еле заметным запахом жилья. Темнота в углах и под лавкой, за печью и под столом снова, как многие годы назад, дохнула чужбиной. Изба, казалось Ивану, помнила своего первого хозяина, строителя, а его, пришельца, лишь терпела, отвечая теплом на заботу. Это было неприятно Ивану. Он отгонял это чувство, но оно владело им и в то же время облегчало минуты прощания с избой, озером, лесом.
Лисьерыжим огнем юлил Мазай по просторной избе. Нет тут теперь корзин, кадушек, даже дров нет - простор! Иван снова заворчал на собаку:
- Ну, радуйся, живи тут, коль охота! Живи, раз нет тебе любее места.
Он нашел на полу крепкую еще берестяную кружку - корец, - сделанную им несколько лет назад, и поспешил наружу к источнику, будто бы умирал от жажды, хотя на самом деле тяжело ему было оставаться в избе. В ту минуту он не признавался даже самому себе, что он сам, по своей охоте, оставляет уютное жилище.
Он в последний раз огляделся вокруг и стал надевать лыжи. Дверь была плотно притворена, стекла целы - служи изба людям! Собака улеглась у двери и не собиралась уходить. Она вопросительно посматривала на Ивана из-под кочек-бровей.
- Лежи, лежи, опришенник! Все одно заявишься ныне к Эйно, вот там то я тебя и повяжу на ремень! Лежи, коль мила тебе родная дверь…
Пес зарадовался, уловив добрые нотки в голосе хозяина, и радость эта была понятна Ивану: у собаки была своя дверь, свое крыльцо.
"Вот оно как пришлось, - раздумывал он, подымаясь в гору по лыжне, - собака и та мне кажет путь к отчему порогу. Убоюсь ли границы? Мне ли робеть? Пойду…"
6
В тамбуре было сыро.
Иван осторожно переступил с ноги на ногу за широкой спиной Урко, и валенки чмокнули в темной лужице под дверью. Оба стояли с ружьями в чехлах, с лыжами и вещмешками. Урко шутил с проводником по поводу предстоящей охоты близ пограничной полосы, где дичь непугана. Проводник напоминал, что сроки охоты на боровую дичь уже давно кончились, но при желании можно найти кое-что, а вообще советовал вернуться домой, оставить там лыжи и взять вместо них лодки. Он кивнул на капли, косо чиркавшие по мутному стеклу вагонной двери.
Иван молчал. Молчал даже в тех случаях, когда к нему обращались. Урко объяснил, что его спутник глух.
Вышли за одну остановку до пограничной станции, встали на лыжи и пошли в обратную сторону, на север. Войдя в лес, они сделали круг и повернули обратно, к границе.
Шли все время лесом. Им попадалось немало дичи, но они не стреляли, лишь чуть улыбались друг другу, провожая глазами стреканувшего зайца или шаркнувшего в голые ветви рыжего тетерева. Наткнулись на лося. Он смотрел на лыжников, как бы угадывая их направление и оценивая опасность, потом отбежал немного в сторону и опять уставился на людей, долго, внимательно, приподняв горбоносую морду и пожимая кривыми ноздрями. Урко бросил в него снежком, и лось ушел в чащу широким, деловым шагом.
Где-то в лощине Урко повернул обратно и пошел по старой просеке, то и дело посматривая на белый клубок солнца, скрытого облаками. Шли не меньше трех часов. Иван едва успевал за товарищем, шедшим по целине. В одном месте, съезжая с горы, Иван не справился с поворотом и упал.
Урко стоял далеко внизу, сдвинув на затылок свою шапку с козырем, и весело улыбался.
У Ивана сломалась лыжа. Он виновато спустился к Урко, боясь самого страшного: Урко откажется от него и не поведет дальше, заставит вернуться и вообще наплюет на такого медведя. Он неуклюже стоял на одной ноге, шмыгал по-мальчишески носом и зачем-то приставлял обломки лыжи один к другому. На его затылке таял снег и стекал за ворот ленивыми ручейками. Иван не смел вытереть шею, лишь осторожно поеживался и молчал, а Урко все улыбался.
- Смотри! - воскликнул он.
Иван поднял голову и увидел в лощине белое пятно крыши на фоне леса и тонкую струю дыма из трубы.
- Мы пришел, Ифана!
* * *
Лесная изба была небольшая - на две комнаты, одна из которых была еще раз перегорожена пополам. В избе пахло вареным мясом, тушеной картошкой и домашним печевом. По всему было видно, что здесь ждали гостей.
В первой комнате - в кухне - Ивана и Урко встретил молодой мужчина, рослый и сухощавый. Он прямо и радушно глянул на Урко, и они долго молча жали друг другу руки. Затем хозяин шагнул к Ивану и поздоровался с ним. А Иван смотрел в лицо хозяина и не мог вспомнить: где же он его видел?
- Юмари, Юмари, - назвал себя финн и широко улыбнулся, заметив, что в глазах Ивана мелькнула догадка.
Иван вспомнил ту первую белую ночь на хуторе Эйно, когда к дому подошел вот этот, тогда плохо одетый парень и разбудил Эйно, чтобы наняться на сенокос. Вспомнил праздник на берегу озера, где жгли по обычаю старые лодки. Испытание на сенокосе…
- А ты, Юмари, все такой же. И не постарел, ей-богу, все такой же! Урко, посмотри! - обрадовался Иван, понимая, что в том серьезном и опасном деле, на которое он идет, есть ему еще один надежный помощник. - Такой же жилистый, как тогда, как, помнишь, тогда… Вот ведь дело какое…
Иван знал, что финны не все понимают в его словах, и остановился, вытираясь шапкой. Юмари взял у него шапку, повесил на разлапые лосиные рога, приделанные к стене, и дал знак обоим гостям раздеваться.
Через кухню промелькнула, поздоровавшись, молодая женщина и скрылась за дверью комнаты. Иван заметил лишь ее белое, с мелкими чертами лицо да длинные завязки цветастого передника.
"Так вот куда занесла его судьбинушка, - подумал Иван про Юмари. - А девка-то не та, что фордыбачилась там летом на озере. Нет, не та…"
Хозяйка вернулась на кухню и стала торопливо готовить стол. Когда она бегала в другую комнату, неся новую, видать, редко употребляемую посуду, и отворяла дверь - Иван видел часть второй комнаты и какого-то человека, сидящего у окна на очень низком стуле. Человек, казалось, сидел поджав ноги и что-то мастерил.
Урко и Иван сняли свои сырые валенки. Хозяйка подала Ивану новые валенки, а Урко хозяин подал войлочные отопки и со смехом поставил их посреди кухни. Иван хотел надеть их, но Юмари заставил его обуться в валенки.
- Нет, нет! Тебе, Ифана! - подвигал он валенки к русскому.
- Ифан! - поднял палец Урко, поправляя приятеля, и оба сдержанно засмеялись.
Смех друзей радостно отозвался в душе Ивана, его понемногу оставляла сковывающая настороженность.
Обедали они тоже втроем. Подавала хозяйка, наблюдавшая за ними со стороны. Иван заметил, что больше всех ее интересует новый человек, то есть он. После обеда Иван попросился на печку и, забравшись туда, совершенно успокоился и стал сушить потную, усталую спину.
С печки была хорошо видна вторая комната - тоже небольшая, в три окна, чуть вытянутая, поскольку была перегорожена. У одного из окон, на полу и на подоконнике, стояли цветы, у другого сидел седой старик, весь обложенный кусками дерева, и что-то неторопливо резал. Сидел он, как оказалось, не на стуле, а на топчане, на каком в России сидят обыкновенно заправские сапожники, - на бочке без днища, покрытой кожей. Ноги старика были скрыты ватной накидкой и ни разу - сколько ни смотрел от нечего делать Иван - не пошевелились. На подоконнике и на полу стояли деревянные фигуры лосей - с рогами и без рогов, птиц - сидящих и в полете. В простенке между окнами, на широкой полке, Иван заметил фигуры людей, среди которых выделялась высокая фигура охотника с ружьем за плечами, вырезанная из большого куска дерева.
"Чудной старик, - подумал Иван, осторожно наблюдая сверху, - а большой умелец, видать".
Темнело, но старик работал, очевидно, хотел закончить начатую работу, и по мере того как убывал свет, он наклонял голову все ниже и ниже.
В доме хлопали двери, постукивали ухваты, бренчали ведра, громыхали тяжелые чугуны - хозяева управлялись. Несколько раз доносились со двора мычание коровы и куриный всполох.
На печку заглянул Урко. Он положил локти на край лежака, улыбнулся и сказал, что здесь живут надежные люди. Он сообщил также, что до границы совсем близко, но что придется подождать наста дня два-три. Иван кивал, улыбался кривым ртом, а Урк отводил глаза.
Ивану не раз, глядя на полное с ямочками на щеках лицо Урко, хотелось потрогать этого замечательного парня за плечо и сказать, чтобы он не стеснялся его кривого рта, что, мол, было - не воротишь, то ли, мол, потеряно! Но стеснение передавалось и ему, и он тоже, как Урко, старался смотреть в сторону, в стену, словно вся судьба задуманного ими опасного дела зависела от сучка в отесанном бревне. Этих людей тянуло друг к другу чувство мужской немногословной дружбы, которое могло бы пострадать или даже разрушиться, заговори они вслух о нем. И они молчали. Каждый чувствовал перед другим вину и каждый молча прощал друг другу, считая, что его вина больше.
- Старик-русскака, - сказал Урко и поправился: - Русский.