- Приснился тут мне как-то… Иду вроде я по нему, а цветов всяких - так и пестрит в глазах! Медом пахнет… Итак хорошо сделалось мне… Раскинул я вот этак руки, упал лицом в цветы-то, да и… на мокрой подушке проснулся… А помнишь, по вечерам, деды на завалинки выползут, гудят в бороды… Молодежь гуляет… Ты, Иван, кажись, играл на гармони в молодцах-то?..
- Играл.
- То-то я помню, раз мы ваших лупили на гулянье - то ли в троицу, то ли в медосьи - так вроде ты бежал с гармошкой по огородам. Перед самой перед войной, помнишь?
- Не помню. Не было этого! Вашим попадало, это верно. Да что об этом языки чесать!
Иван еще больше расстроился от этих воспоминаний.
На следующий день Шалин ушел от Ивана навсегда. Ушел в сумерки на лыжах, чтобы не узнали его на ближних хуторах. Прощаясь, он с какой-то безнадежной удалью сказал:
- Ну, Иван, не поминай лихом! Теперь уж, наверно, не увидимся. Будешь дома - земным поклоном поклонись всему и всем. Скажи - жив Андрей, по свету, мол, ходит… Скажи… Коль не взлечу - к чертям полечу, а взлечу да сорвусь - тогда и вовсе конец.
- Чего хошь вы надумали, Андрей Варфоломеич? Одумайтесь, ведь уж под пятьдесят, дело ли надумали?
- О чем там еще думать, если уж жизнь проходит!
- Тогда чего же по свету маяться? Да и куда идти-то?
- В Америку махну или еще куда-нибудь, вот только деньжат раздобуду.
- В Америку? Да на кой она вам пес, Амернка-то эта?
- Надо где-то кости сложить, Иван… Ну?..
Они обнялись. Иван - сдержанно, с холодком, все еще в обиде, что Шалин ни разу не спросил про кривой рот, а тот - порывисто и откровенно, как к кресту.
- Ну, я пойду… - сказал Шалин последние слова и так растерянно огляделся вокруг, словно заблудился.
Он ушел вверх по лыжне, к Большому камню, и долго был слышен скрип снега в морозном воздухе.
"Не встретил бы кто да не признал, подлеца, - убьют, сердешного…" - помимо воли подумал Иван и, нахохлясь от холода, неохотно пошел в избу.
Никогда еще, кажется, не было Ивану так неуютно в своем жилье, все в нем казалось надоевшим, ненужным, временным. Его раздражали маленькие оконца, скрипучие половицы и даже эти, им же самим сделанные, полати. Ему вдруг стало казаться, что он обязательно разобьет голову о неровно отпиленные доски.
В избе было прохладно, но он не хотел топить. Когда же вспомнил, что если не протопить, то утром не высунуть из-под одеяла носа, сердито пошел за дровами.
Топилась печь. Он сидел на низкой скамейке напротив дверцы и смотрел на огонь. Лицу становилось жарко, но он лишь щурился и все напряженнее смотрел в хрупкую дрожь угольного жара. Смотрел и видел… свою деревню, родных. Как в первые годы на чужбине, они обступили его, укоряли, звали…
Не раз Ивану вспоминался сон про раннюю весну, но еще, кроме сна, воображение восстанавливало в памяти очень многое, что ласкало, нежило и одновременно бередило душу. Сейчас он видел деревню с ее двумя рядами домов, с прудами, кривыми ивами и березами под окошками. Он слышал звуки гармошек и вспоминал свою, с голубыми мехами… Жива ли? "Если жива, - думал он, - то, значит, и его помнят. Узнать бы…"
Он оторвал глаза от огня и вдруг впервые увидел, что боров печи, сделанный еще при прежнем хозяине, сложен криво и разделка под потолком выложена некрасиво и неправильно. "Руки бы обломать такому печнику", - вспомнил Иван изречение деда Алексея, понимавшего в печном деле. Все ему опять показалось тошно в избе, подумал, что он забыт здесь всем миром. "Вот ткнусь где-нибудь или утону, как тот, безродный, что жил тут, - и никому никакого дела ни до меня, ни до могилы", - со страхом подумал Иван и, захлопнув дверцу печи, заторопился к Эйно.
"Надо действовать! Надо действовать!" - повторял он слова Шалина.
Опять была ночь, спокойная, лунная, как вчера. Облака осторожные дышали на луну и не могли надышаться на ее чистое полное лицо. Так же бесшумно скользили по озеру тени и, взбираясь по стене леса, просеивались в него. Лес по-прежнему был полон неуловимых шорохов и потрескивал от мороза, но Иван уже ничего этого не замечал. Он торопливо надел лыжи, позвал собаку и только тогда по привычке оглянулся вокруг.
- Яма! - вдруг страшно произнес он. И, окинув взглядом нависший кругом лес, еще громче повторил. - Яма!
И заспешил наверх, словно выбирался из глубокого колодца.
4
Иван успокоил кинувшуюся на него собаку, снял лыжи и вошел в дом Эйно.
В просторной, как и в большинстве финских домов, занимавшей почти половину помещения кухне он снял у порога шапку, поздоровался с хозяйкой и огляделся. Здесь ничего не изменилось: все так же возилась с тяжелыми чугунами хозяйка, в которых мылась, варилась и стыла еда животным - коровам, поросятам, овцам, курам, собаке и кошке. Все так же было здесь немного парно от этого и также пахло картошкой, свеклой и заварной мешаниной, приправленной мукой. Крестьянская, полная и напряженная жизнь текла здесь своим обычным чередом, и люди трудились изо дня в день, терпеливо и буднично, производя самое нужное для человека - пищу.
Но сегодня было и новое.
Посредине кухни сидел на стуле сам Эйно. Он даже не поднял голову, когда вошел Иван, и продолжал что-то ворчать, по временам громко выкрикивая и косясь на дверь, что вела в другую комнату, слева.
- Хювя-илта, Эйно! - поздоровался Иван отдельно.
- А!.. Ифан!.. - так же сердито воскликнул хозяин и снова опустил тяжелую голову.
Он был нетрезв.
Хозяйка с улыбкой кивнула Ивану на скамью у стенки. Лицо ее для такого случая было слишком светлым, она то и дело отворачивалась от мужа, пряча улыбку. А тот все ворчал и выкрикивал что-то, по-прежнему косясь на закрытую дверь комнаты.
- Урко там! - радостным шепотом сообщила хозяйка Ивану, пройдя мимо него с ведрами в руках.
Она позвала младшего сына, и тот понес вслед за матерью еще два ведра корму.
Ивану было известно, что Урко ушел из дому девять лет назад, после того несчастья. Доходили слухи, что он работал в городе на большом заводе, был в армии. Эйно также говорил ему по секрету, что Урко разыскал уехавших Хильму, ее мать и брата. Помогал им, поскольку их отец, Густав, сидел в тюрьме. Возвращение Урко было для всех неожиданностью, хотя его и ждали всегда.
И вот Урко приехал, он здесь, за дверью, а отец почему-то недоволен и напился.
- А! Ифан!..
Иван подошел.
- Эйно, я к тебе по большому делу, с большим секретом я к тебе пришел…
Иван говорил неуверенно, понимая, что с пьяным об этом говорить не следует, но он уже не мог молчать и, сказав это, почувствовал большое облегчение. Теперь он знал, что первый шаг к дому уже сделан. Сейчас он доволен и этим.
- Бальшой секрэ-эт… О! Ты хытрай русскай челафе-ек! Ты харашшо знаешь, что финн чэстнай, что финн не расскажет тфой секрэт, та-а…
Вернулась хозяйка с сыном и снова стала наполнять ведра кормом. Эйно быстро наклонился, пошарил рукой под столом и вдруг кинулся на сына с ремнем.
Иван был удивлен еще больше и не знал, что ему делать.
- Лайскури! Лайскури! - кричал Эйно.
Он ударил ремнем по широкой спине сына. Тот только поежился и улыбнулся матери. Та кивнула: терпи.
Дверь из комнаты старшего сына распахнулась, и вышел Урко. Он удивленно глянул на неожиданного гостя и с трудом отвел глаза от его стянутого на сторону рта. Переламывая в себе неудобство, Урко приблизился к разбушевавшемуся отцу, потом опять глянул на Ивана, сдержанно поздоровался с ним и обхватил отца огромными руками.
- Йся! Йся! - негромко повторил он.
Осторожно, почти по воздуху, но так, чтобы не унизить старика, он подвел его к стулу и усадил. Эйно рвался, кричал, мотал головой. Урко держал его. Он чуть развернулся и прижал седую голову отца щекой к своему мощному плечу. Эйно еще немного пошевелился, притих и заплакал то ли от бессилия, то ли от радости, что у него такой сын. Урко погладил отца по спине, но тот сбросил его руку, и сын опять ушел в свою комнату, не подымая на Ивана глаз.
Трудно было понять эту сложную семейную ситуацию. Иван решил прийти на следующий день и уже взялся за шапку, но заметил в углу кухни бочку с водой, которую сам делал. Бочка текла, и на полу было сыро. В мастере проснулось неудобство за свою работу. Он подошел, осмотрел место течи. Так и есть - выпал сучок. Иван, все знавший в этом доме, сам достал из шкафа нож, отщепнул от сухого полена и сделал тычку по размеру отверстия. Затем он отрезал от висящей над плитой веревки кончик и вытрепал из него немного льна. Тычку обмотал льном и заткнул отверстие. Потом он еще поколотил по тычке, загоняя ее потуже, обрезал лишнее изнутри и снаружи и залил воду. Место течи посырело, но вода не пошла.
- Все. Забухнет, - заверил Иван и махнул рукой.
Эйно молча наблюдал, а когда Иван надел шапку, крикнул:
- Ифан! Спать лашись! Фолк гляди того…
- Спасибо, Эйно, на добром слове. Я завтра приду по своему делу.
- Делу? А! Секрэ-эт…
Иван простился и вышел. Какая-то удивительная бодрость наполнила его. После того как он всерьез начал свое дело, он чувствовал себя готовым на что-то большое, серьезное и знал, что уже не отступит.
До Большого камня он бежал на своих лыжах без отдыха и дразнил собаку, как мальчишка. А дома, отогревая озябшие руки, он обнял кривой боров печки и зажмурился от удовольствия. "А-а-ахх, хорошо! Еще погреешь меня немного, родимый ты мой…" - кряхтел Иван, поглаживая боров, уже не казавшийся ему некрасивым.