На горе, где-то совсем близко, пели тетерева. Их токовиная песня, чуть задумчивая и чистая, как бульканье родника, разносилась по сосновому лесу, и хотя это пение, и прозрачный, глубокий лес с его прямыми соснами, и эта широкая заря, от которой нежно розовел снег, и бодрящая утренняя свежесть были Ивану не в новинку, он все же остановился, поднял у шапки уши и прислушался.
- Слышь, Мазай, тетерев поет! - сказал он насторожившейся собаке и невпопад добавил, кривя рот. - А ответа все нет, видать, уж здесь умирать нам, вместе…
Собака закрутилась, беспокойно завиляла хвостов, зовя хозяина в лес, но, видя, что тот не двигается, насторожилась и замерла, навострив уши. Иван еще постоял немного, опираясь на пешню, послушал, потом вздохнул, будто всхлипнул, и с грустью добавил:
- Пое-ет. Весна, брат, идет. Весна…
3
"…Перво-наперво - пусть покрепче заснет", - повторил про себя Иван, остановившись под полатями.
Он вспомнил все, что вытерпел от Шалина за долгие годы, и крепко сжал топорище.
Холод от топора проходил через рубаху. Ему показалось, что он слышит глубокое и ровное дыхание Шалина. Иван, не помнил, сколько времени он стоит в этом напряженном оцепенении, только чувствовал, будто солью жжет его уставшую руку с топором.
- Ну, чего же? Давай! - Голос с полатей прозвучал бодро и обиженно.
Иван вздрогнул.
- Давай руби! Не бойся: я без оружия… Ну?.. Что же ты тянешь!.. Ну!..
Ивану вдруг показалось, что нет никакой ночи, что стены избы раздвинулись и он, Иван Обручев, никого не убивавший даже на войне, стоит с топором у головы безоружного в ярком свете дня, а откуда-то взявшиеся люди в молчаливом презрении смотрят на него.
- Ну, Иван? Вот моя голова, потрогай сперва… - Голос оборвался, как на икоте, и Ивану показалось, что Шалин плачет.
Старый будильник громыхал на столе, как железная банка с гвоздями. Собака опять лежала на лавке и лязгала зубами, слюнявя и растирая блох. Все было по-прежнему, только гудело в голове да и по всему телу растекалась какая-то непонятная слабость.
Иван приотворил дверь и выбросил топор в коридорчик. Потом неверным шагом пересек избу по скрипучим половицам. В лунной полосе света полыхнули подштанники, и он тихо, виновато лег на постель.
Будильник монотонно долбил тишину. Ни один не шевелился, но каждый знал, что другой не спит.
Первым заговорил Шалин.
- Та-ак, Иван… За что же это ты меня, хотел, а? За то, что девять лет назад деньги у тебя взял да пока не вернул? - Голос Шалина дрожал, словно его трясла лихорадка. - За то, что я опять к тебе приехал в твое болото и хочу вытащить тебя отсюда?
- Никуды я не поеду! - ответил Иван и лег наконец удобнее.
- Не веришь?
Иван молчал.
- Ну, не верь. А я ведь пришел сюда как за искуплением. Думал, оправдаюсь перед тобой за все плохое. Думал, подадимся мы с тобой вместе отсюда…
- Никуды я не поеду, и весь сказ! Нашему брату где ни летать - все дерьмо клевать. Везде надо горб ломать - тогда и жить будет. А ветродуям нигде не место, не местище. Вот вам мой последний сказ, Андрей Варфоломеич!
- Та-ак… Это я, значит, ветродуй. Э-эх, Иван! А ты знаешь, какое у меня дело было! Я ведь шхуну-то тогда купил.
- Знамо дело!..
- У меня, брат, такое дело развернулось - я те дам! Деньги пошли. Я уж хотел тебе выслать, а потом, думаю, сам привезу. Тут еще надо было в одном месте рассчитаться…
- С железнодорожником?
- Да, - ответил, помолчав, Шалин. - И с железнодорожником. Не хотелось, понимаешь, с камнем на душе жить, когда жизнь так красиво пошла.
- С камнем не житье, знамо дело, - смягчился Иван.
- У меня команда была - несколько парней. Сам-то я в море не ходил: хозяином стал, да и на берегу работки хватало, поскольку мои ребята в море контрабандой обменивались.
- Чем торга-то шли? - решил спросить Иван, еще на флоте наслышанный о контрабанде.
- Меха, итальянский ратин, золотишко и еще кое-что… Так что я, брат, не ветродуй. Я хотел к тебе не на лыжах темной ночью приехать, а в ясный божий день на своей машине с лихим шофером.
- Так и приезжал бы, как добры люди! - уколол Иван и не удержался, добавил поговорочку. - К кому с моря на кораблях, а ко мне все на корыте!
- Эх, Иван, Иван! Живешь ты тут как крот, ничего не видишь, ничего не знаешь. В мире нынче таким блаженным не проживешь, даже если и за топор хвататься будешь. Уж на что я! Думал, что зубы у меня крепки, а оказалось, что звери есть почище меня. Что делается в мире! Друг друга топят, друг друга заживо без соли жрут да хвалят, а ты говоришь, почему я на машине не приехал. Ветродуй! Я ночи не спал, первые три года жизнью рисковал: в штормяги за рыбой ходил на такой-то посудине. Идешь, бывало, а она вся трещит, сволочь, и только по коже мороз. И все труды - даром. Вышли мои молодцы в море за рыбой и взяли с собой самую большую контрабанду, на все мои деньги. После того рейса, думалось мне, брошу это опасное дело, женюсь, домишко приглядел. Будут, думал, мои ребятки потихоньку рыбку ловить и меня не забывать. А они вышли в море - да и были таковы!
- Утонули?
- Если бы! Загнали контрабанду, выручили товар, наловили рыбы и вместе со шхуной загнали, а денежки - себе. Был бы ты со мной - не было бы ничего этого, жили бы, как короли. А теперь…
Он замолчал надолго. Потом, уже под утро, заскрипели полати - Шалин спустился на пол. Его длинная фигура приблизилась к постели Ивана.
- Не спишь?
- Нет, - ответил Иван.
- Допьем? - спросил Шалин и взял бутылку.
Иван отказался.
Шалин допил водку из горлышка, вместо закуски хватил ртом воздуха, словно собирался нырять. Постояв немного, он безвольно опустился на постель в ногах у Ивана и вдруг неожиданно, без слез заплакал, ткнув лицо, как колун, в свои длинные худые колени.
- Лучше бы утонуть мне, Ива-ан! - стонал он и скрипел зубами. - Лучше бы ты убил меня топором…
- Бог с вами, Андрей Варфоломеич, это нечистый меня…
- Лучше бы нам с тобой в Кронштадте расстрелянными быть, все в своей земле лежать…
- Так вот и пойдемте обратно, Андрей Варфоломеич, а? - оживился Иван и тронул его за плечо.
Шалин поднял голову, утерся рукавом и ушел на полати.
- Мне, Иван, и там места нет: я сын торговца, а там сейчас такие не в чести, ни на службу меня, ни на работу - никуда, - ответил Шалин с полатей печально.
- А мне как там?
- А тебе, думаю, можно. Пиши в Москву.
- Писано-переписано - без толку…
- Не доходят. Надо самому заявиться, не иначе.
- Да как? Вразуми, Андрей Варфоломеич!
- Как пришел, так и уходить надо. Другого хода тут и я не вижу, а как это сделать - ума не приложу: весь сейчас не двадцать первый год, а тридцать восьмой, не та граница… Попробуй, раз со мной не хочешь, может, чего и выйдет. Финны, может, тебе помогут. Есть надежные-то?
- Как не быть! Для человека всегда люди найдутся…
- Ну, действуй. Иван, действуй!
Встали оба поздно. Иван внизу озяб раньше Шалина, но кутался и ежился под одеялом до тех пор, пока собака не запросилась на волю. Поругиваясь, что не дала ему доспать, он встал и выпустил ее. Поглядев на толстый слой льда на стекле, Иван накинул на плечи зипун и растопил печку, после чего умылся и оделся полностью.
За завтраком Шалин опять было завел разговор с целью сбить Ивана с толку и увлечь за собой.
- Хочешь домой-то, Иван? - спросил он.
Тот лишь вздохнул в ответ.
- А там сейчас колхозы.
- А это чего такое?
- А это общая земля и все вместе работают. Хочешь не хочешь, а иди. Согласишься так жить?
- Ну и пускай. Свои, чай, все кругом, чего ж?..
- Председатель выдаст всем с утра по казенным порткам, да по рубахе, да по куску хлеба - и на работу, а вечером одежку-то сдай. А как обед-то придет - вытащат общий котел каши на полосу да как начнут жвыхать, только за ушами трескоток!
- Ну и пускай во здоровье…
- А ложки-то у всех разные: у кого большие, у кого маленькие.
- Вот и хорошо, лентяям и надо поменьше!
- А если наоборот?
- Ну и пускай! - дрогнувшим голосом ответил Иван с такой решимостью, что Шалин больше не приставал и только посматривал на расстроенного хозяина.
Иван тоже искоса поглядывал на гостя, сыро шмыгал носом и с нелегким чувством замечал, что Шалин уже не тот, какой-то подавленный, не горластый. Когда днем Шалин хотел покататься по лесу до магазина. Иван прикрикнул на него, и тот, не спрашивая, подчинился. Иван лишь потом объяснил, что его, если узнают, - убьют. Шалин стал еще печальнее.
Ночью они опять не спали долго. Под полом было слышно, как верещали мыши и катали там что-то, должно быть картошку.
- Счастливый ты, Иван, - вдруг сказал Шалин таким голосом, как будто спросонья.
- Велико счастье!
- Счастливый. Ты, я знаю, теперь обязательно пойдешь туда.
Иван не ответил, но почувствовал прилив какой-то радости и сам поверил ненадолго, что он счастливее Шалина.
- Так-то оно так, да отвык уж…
- Чего уж мудрить, Иван? Вижу я тебя, как ты горишь. Теперь ты все равно туда пойдешь.
- Нечего мне там делать!
- Наверно, твой дед Алексей еще живой, - продолжал Шалин, уже сам искренне увлекаясь. - И батька мой - тоже… А хорошо там в наших краях! Речушка светлая-светлая, помнишь? Телята белоголовые пьют, забравшись по брюхо, а подпасок их по батюшке, и по матушке… ха-ха-ха! Помнишь? Хорошо… Родина… А помнишь, Иван, луг по реке, как идти от мельницы к вашей деревне?
- Помню.