Вечером у Эйно были гости. Пришел тот самый финн из поселка, которого Иван встретил у сломанного воза в лесу, его жена, старуха, должно быть мать, и сын, которого Иван сразу узнал тоже. Не было только дочери, светловолосой девушки в голубом платье.
Иван видел, как все они, нарядные и торжественные, прошагали мимо его оконца, и понял по их виду, что праздники у этих тружеников, то есть дни отдыха, - редки и они относятся к ним с уважением.
Мужчины все были с ножами у пояса, причем отец имел нож длиннее, чем сын. К своему удивлению, Иван заметил, что и Эйно, вышедший встречать гостей, тоже прицепил к поясу длинный красивый нож, а Урко - поменьше, брат же его - еще короче и тоже в кожаных ножнах.
"На гулянку, должно, собрались, - решил Иван и тут же отметил - А у нас ведь не показывают, в голенище носят, и если что, так из голенища достают…"
Ивана позвали, но не сразу. Уже послышались из дома песни, когда пришел за ним сам Эйно и повел в просторную кухню, где за раздвинутым столом сидели все - хозяева и гости. Появление русского не смутило и не нарушило их настроения..
Немного стесняясь, Иван сел на предложенный ему стул и стал наблюдать. Хозяйка все суетилась около него, подвигая закуски, и руки ее, по локоть голые, по-крестьянски натруженные, но опрятные, то и дело мелькали перед ним. Она кивнула Ивану на тушеное мясо, на всевозможную - жареную, тушеную, фаршированную, отварную и прочую - рыбу. Тут же были и пироги с самыми различными начинками - от яиц до брюквы, только не было пирогов с капустой, которую (это Иван уже знал) финны не любят, как и огурцы.
Хозяйка позвала женщин смотреть шайку, сделанную русским, а хозяин встал со своего председательского места и достал бутылку.
"Ах мать честная! - изумился Иван, увидев на столе лишь один стакан на всех. - Как же это они пьют-то?"
Эйно налил водку в стакан, говоря что-то неторопливо и торжественно, потом выпил при общем внимании, стряхнул остатки на пол и налил еще. Второй стакан поднес соседу. Тот выпил, тоже стряхнул из стакана на пол и стал закусывать, а хозяин пошел к следующему, что-то приговаривая.
"Дивья!" - подумал Иван, и глаза его засветились озорной желтизной.
Хозяин налил своему старшему сыну, но неполный стакан. Младшего обошел, и, когда тот посмотрел на отца, Эйно смыкнул ему стаканом по носу под общий смех. Наконец дошла очередь до Ивана.
"Дивья!" - подумал он опять, принимая водку, а вслух поблагодарил по-фински:
- Китош! - и еще раз добавил, выпив - Китош. - А про себя подумал: "Эх, тоже хозяева! И огурчиков-то нет…"
Он достал себе круто посоленную жареную салаку.
К вечеру молодежь отправилась на другую сторону поселка, к лесному озеру, где в этот единственный в году день жгут старые лодки и водят хоровод. Там же деловые люди устраивают свои дела по найму работников, а молодежь - свои. Обо всем этом сказал Ивану Эйно и посоветовал пойти к озеру с его сыновьями и молодым гостем, сыном Густава, того старого финна, которому Иван помог с возом сена. Густав сидел тут же за столом, крепко выпив.
Иван надел вышитую русскую рубашку-косоворотку, купленную у соотечественника еще на пивном заводе, пригладил ладонью лацканы пиджака, почистил кепку и пошел с парнями. В красной рубашке с глухим воротом, с твердой, еще молодой походкой, он был под стать молодым финнам.
С озера уже доносились песни. Голоса слышались женские, а мелодия песни была такой широкой и задумчивой, что сразу понравилась Ивану и чем-то напомнила ему русскую песню.
На берегу озера уже разгорался костер, а вокруг него роилась пестрая толпа народа. Многие обратили внимание на нового в поселке человека в русской рубашке, и потребовалось немало времени, чтобы это стесняющее Ивана внимание ослабело в общем веселье. Люди жались к костру, где было меньше комаров, и только самые юные ребята горланили поодаль, перетягивая палку.
Парни постарше, с ножами у пояса, в желтых дубленых сапогах, в рубашках с раскинутыми воротами, держались ближе к девушкам, у каждой из которых висел на поясе так называемый выходной нож, но в сущности - одни ножны. Носить эти ножи, так же как и ходить на гулянья, могла только та девушка, которая к шестнадцати годам сумела, наравне со взрослыми работая по хозяйству, получить свое высшее образование - три класса кирхоприходской школы.
Среди девушек Иван заметил и знакомую молодую финку в голубом платье, дочь Густава. Коричневые ножны выходного ножа висели у нее на поясе. Иван обратил внимание, как изменился Урко, увидев ее. Он стал серьезен и робок, и движения его стали такими, словно он позировал перед всей публикой.
Иван отступил от костра и стал наблюдать.
Какой-то высокий парень шумно дурачился по ту сторону костра. Парни хохотали над его шутками, а девушки отмахивались от него ветками, отворачивались.
Иван присмотрелся и узнал в парне своего утреннего противника по косьбе. Тот тоже заметил Ивана и, сказав компании что-то очень забавное, оставил всех и подошел к Ивану.
- Хювя-илта!- сказал он и поднял руку над головой.
- Хювя-илта! - повторил Иван.
- Юмари, - ткнул себя пальцем финн.
- А я - Иван.
Ему было приятно, что такой парень при всеобщем внимании подошел и разговаривает с ним. Он уже не чувствовал никакой обиды на своего соперника по косьбе.
Юмари постоял с Иваном, покрикивая на все стороны приятелям, и вдруг изменился неожиданно, приумолк.
По дороге из поселка спешила девушка в белом платье. Она подошла к подругам и радостно заговорила с ними, так, словно не видала их век. Она не стояла на месте спокойно не только потому, что мешали комары, было ясно, что она машет своей веткой и пританцовывает просто так, от радости.
Кричали молодые ребята, перетягивая палку, чью-то шапку под хохот сожгли в костре. Принесли еще одну лодку, и она уже обнялась пламенем, а Юмари все стоял около Ивана, робкий и молчаливый, словно его подменили.
От поселка вышагивала группа пожилых мужчин и остановилась на почтительном расстоянии от костра. Среди них был Эйно и его гость, потом подошел какой-то господин в очках и в белом галстуке. К ним приблизились молодые парни. Юмари тоже побрел к этой группе. Он долго говорил с господином в белом галстуке, потом они покивали головами, и Юмари вернулся к костру.
К Ивану подошел Эйно.
- Почему один, Ифан?
Тот только улыбнулся в ответ.
- А почему ты, Ифан, не спрашиваешь, как я буду платить тебе? Юмари договорился с ляккяри, а мы - нет.
- Авось не обидите…
- Афось? Что это - афось?
- Ну, как вам… Ну, может быть, не обидите…
- А! Афось - это может быть!
Иван кивнул и оглянулся. Юмари рядом не было, он уже стоял на самом берегу озера с девушкой в белом платье. "Ох, ловкач", - подумал Иван, но, присмотревшись, понял, что между ними решается что-то важное, большое.
Эйно тронул Ивана за рукав и кивнул в ту сторону.
Вдруг Иван заметил, что Юмари потянулся к ножу.
"Ну, уж это…" - Иван хотел что-то сказать Эйно, потом не выдержал и кинулся было к этой паре, на которую все смотрели украдкой, но в это время Юмари уже обнажил свой нож и вложил его в ножны девушки в белом платье. Она покраснела и, повернувшись, пошла по дороге к поселку. Юмари, сверкнув на всех улыбкой, пошел за нею. Но радость его была преждевременной девушка на ходу вынула нож и бросила на землю.
- Хороша Ирья, - за спиной Ивана сказал Эйно, - да и Юмари хороший И зачем она отказала? Педный, что ли?
"Эвона как у них! - удивился Иван. - Ай да сватовство!"
В костер вворотили еще одну старую лодку, искры взметнулись в белое небо.
- А я, Ифан, сфоей Ефе три раза нож вкладывал, и дфа раза она на землю его…
Эйно замолчал и посмотрел на Урко, на своего старшего сына, неуверенно заговаривавшего с девушкой в голубом платье.
- Это Хильма, - сказал он, - та-а…
От озера Иван возвращался вместе с Эйно. К дому шли петляющей по косогору тропкой, и высокая росистая трава обдавала влагой их сапоги. Сырость проходила через кожу.
"Эх, зря деготь у них не в ходу. Смазать бы сапоги - шабаш, а так нога будет сырая зáвсе…"
Придя в дом, Иван переоделся в старое, вышел во двор, взял косу и пошел на луговую полосу.
Над лесом подымалось раннее летнее солнце, а от лесного озера все еще доносился говор.