Времени было немного, около половины шестого, но солнце уже показалась над ближним лесом и играло в росе. Пахло срезанной травой, растревоженной пыльцой цветов и томной прохладой земли, что обнажала коса по правую сторону прокоса. От леса неслась птичья разноголосица, сливавшаяся со стрекотом кузнечиков, зелеными каплями брызгавших из-под косы, но Иван был глух ко всему этому. Его подавляла и казалась обидной эта никчемная проверка сил. Он стал проникаться неприязнью к идущему навстречу сопернику - сопернику по куску хлеба. Иван видел его экономные уверенные движения, сильные повороты корпуса, неподвижность головы и, невольно поддаваясь подмывающему чувству - не отстать, одолеть! - ускорял свои движения. Однако скоро он понял, что едва ли вытянет: отвык.
Финн шел навстречу. Он был все ближе и ближе, уже была слышна его коса. Вот уже скоро они должны будут разминуться, а силы уходили. Ивану стало казаться, что напрасно он взялся за это, уступить бы и попытать счастья в другом месте. И только он это подумал, как сразу же подступили десятки различных желаний: хотелось передохнуть, потянуться, зачесалась спина, потом показалось, что плохо навернута портянка и трет большой палеи правой ноги. Захотелось напиться, и он пожалел, что не сделал этого в лесном ручье, который они переходили по пути сюда, - словом, все выходило так, что лучше бросить косу и уйти.
Но вот они поравнялись.
Иван торопливо точит косу, расслабив тело, и украдкой оглядывается на свой прокос, прикидывает длину его и сравнивает на глаз с прокосом финна. Ивану кажется, что он прошел не меньше, а парень тоже устал. "Еще ничего не потеряно, еще можно потягаться", - думает он с надеждой. Он слышит, как удаляется коса соперника, и видит впереди конец полосы. "Нажать!" - думает он. Но уже не хватает дыхания, в горле, в самой глубине, колет, как будто проглотил кость, колет поясницу. "Эх, поотвык!" - сокрушается Иван и слизывает пот с губ. Ему становится стыдно, что с такой важностью выбирал косу, и этот стыд подстегивает еще сильнее. "Нажать! Нажать!" - твердит он и ожесточенно выписывает косой дуги, мах за махом. Скоро конец прокоса. Последняя поправка косы. Смотрит через плечо, и кажется, что финн уже у самого края. "Нажать!" Остается немного, еще полсотни взмахов. "Эх, взглянуть бы, закончил он или нет?"
Птица с криком взмыла из-под самой косы. Иван вздрогнул и остановился. Потом наклонился и увидел гнездо, а в нем головки пестреньких птенцов.
Иван опустил косовище, стал на колено и раздвинул траву трясущимися руками. Кровь стучала в ушах.
- Эка ддура, где угнездилась, - с ласковой укоризной проговорил он и хотел вынести гнездо, но вдруг снова схватил косу, короткими косыми ударами обтяпал траву вокруг гнезда, оставив его одиноким зеленым кустиком, и добил свой прокос несколькими десятками отчаянных взмахов.
"Все…"
Иван оглянулся. Парень стоял, победно опершись на косовище. Он закончил раньше.
К Ивану уныло приближался Эйно, обтирая свою косу пучком росной травы. Он бросил взгляд вдоль Иванова прокоса, начатого строго, по одной линии, но с того места, откуда Иван стал спешить, стена травы выгнулась и зубрила провалами. На прокосе финна Эйно задержал взгляд дольше: хорош…
Соперник Ивана неторопливо вышагивал к ним с косой на плече вдоль прокошенной полосы, безукоризненно строгой, как отбитой по нитке. Каждый шаг его небрежной походки говорил о победе.
- Пора, - сказал Эйно, - фоскресенье… - и пошел, не оглядываясь на работников.
Молодой финн вскоре свернул в поселок, а Иван с хозяином все так же молча направились прежней дорогой к хутору.
Иван убрался к себе в комнатушку и стал ждать своей судьбы.
Он видел, как через некоторое время прошел в кирху Эйно с женой и младшим сыном, даже не взглянув на оконце кладовой. Видимо, ему нелегко было отказать человеку без крова и без родины, но он надеялся, что русский сам поймет.
В дверях появился старший сын хозяина - Урко. Он принес еду, потоптался у порога в бараньих туфлях на босу ногу и ушел куда-то на улицу, оставив русского одного во всем доме. Иван вяло съел глиняную миску картошки со сметаной, кусок хлеба, выпил одну за другой две большие чашки холодного молока и только после этого испугался своей бессовестности.
Он решил уйти и стал торопливо собираться в путь.
Завязав покрепче свои мешки, он перевернул потные портянки, накинул пиджак и задумался: ладно ли он делает? Как уйти не простившись, да еще из пустого дома? Когда же вернулся Урко и мрачно прошел в дом. Иван решил, что хозяева только и ждут, чтобы русский убрался. Однако он чувствовал перед хозяевами вину за то, что обманул их надежды, за то, что ночевал и ел незаработанное. Как побитый, он вышел во двор. Постоял. Потом бросил вещи к ногам и присел у поленницы ольховых дров. Дрова были хорошо просохшие, с лучиками трещин по срезам. Он зачем-то выдернул одно полено, подержал его в руке и подумал, что из такого материала, если выбрать поленья пошире и без сучков, можно сделать хорошую шайку под ягоды или грибы. Эта мысль понравилась ему. Он обрадовался и решил сделать такую шайку, чтобы оставить ее хозяевам за ночлег и еду.
"Пусть не думают, что русский нахал!" - решил Иван, достал свой инструмент из мешка.
За работу он взялся горячо. Отобрал десятка полтора подходящих поленьев без сучков, оттесал их в одну ширину и толщину, профуганил кромки наискось и опять задумался: "С ушками шаечку аль без ушков?" - и решил: "Делать так делать! С ушками - и весь сказ!"
Две дощечки он выбрал повыше и рассчитал их одну против другой. Затем началось главное - подготовка и врезка днища. Этому трудному делу он всегда отдавался с большим вдохновением, а сейчас - особенно. Он работал не подымая головы и только раза два кивнул подходившему Урко. Он уже затесывал концы досок-боковин, когда почувствовал жажду, но не остановил работу и даже не отодвинулся в тень, боясь, что не успеет до прихода Эйно закончить свое дело. Днище он сделал потолще и боковины врезал в него глубоко и плотно. "Ни в жизнь не потечет!" - обрадованно и гордо подумал он и побежал к елкам срезать ветку для обручей.
К полудню, когда он уже провертывал сверлом дырочки в ушках шайки, мимо дома Эйно прошли несколько нарядно одетых женщин, видимо возвращавшихся из кирхи, что была за большим озером, у станции.
Иван нагнал обручи, красиво обрезал кромки, вытряхнул из шайки мелкие кусочки дерева и поставил ее, легкую, плотную и красивую, на самом виду на крыльцо.
"Ну, вот и в расчетах теперь", - решил он и, сложив инструмент в мешок, побежал к колодцу пить.
Через некоторое время он уже брел по дороге к поселку. На душе было тихо, пусто. Он с тоской начал думать о доме, о Шалине, который теперь, потеряв его след, уже не поможет выбраться на родину.
Где-то, показалось, крикнули.
Иван оглянулся.
- Ифана-а! Ифана-а!
По дороге от хутора бежал Урко и, несмотря на ю что Иван тотчас остановился и ждал его, продолжал бежать, блестя на солнце своими новыми сапогами дубленой кожи, надетыми в честь праздника. На бегу он придерживал финскую узкополую шляпу, махал рукой и кричал;
- Ифана! Тулэ-таннэ! Тулэ-таннэ!
Иван понимал, но не двигался с места, ждал.
Урко подбежал и, схватив его за рукав, потянул назад, к дому, не переставая быстро говорить, из чего Иван только и понял, что его ждет Эйно.
Хозяин встретил Ивана около дома и с улыбкой объявил ему, что утром он не так уж и плохо работал и что он оставляет Ивана до осени.
- А тот? - спросил Иван про утреннего напарника.
- Я ф кирхе погофорил с ляккяри, он его возьмет к себе. Ляккяри - это по-фински, а по-русскому - фрач, - пояснил Эйно и, похлопав Ивана по широкой спине, заглянул в его карие с желтизной глаза и добавил - А почка тфой очень хорошо понрафилась фсем, та-а…
В глубине крыльца мелькнуло платье хозяйки, ее доброе смуглое лицо с тонким прямым носом. Она вся светилась сдержанной радостью, которая пришла к ней в этот праздничный день, и потому, что побывала в кирхе, где, по-видимому, не доводилось часто бывать, и потому, что у них в страдную пору будет хороший помощник - совестливый умелец-трудолюб, и оттого, что в печи все готово к празднику, а пироги, по обыкновению напеченные в субботу на целую неделю, со вчерашнего вечера уже лежали на полке под холстом.
Эйно, от которого уже слегка попахивало водкой, был по-прежнему степенен, но весел и неточен в движениях. Он, не торопясь, подошел к шайке Ивана, похлопал по ней, погладил, поднял и посмотрел на свет, нет ли дыр.
Иван засмеялся и покачал головой.
Эйно понял, что дал маху, и тоже засмеялся, потом крикнул сына и заставил его налить в шайку воду, а второму приказал принести Ивану мыло, полотенце и проводить к ручью, поскольку вчера он не мылся в бане.
Иван с удовольствием вымылся в ручье холодной прозрачной водой, а когда вернулся в свою комнатушку, там все было по-новому. На топчане, подвинутом в уютный угол, был постлан новый постельник, хорошо набитый и покрытый коричневым одеялом, а сверху лежала полная белая подушка. Стол был накрыт холстом, а на полу, у самого входа, стояли хотя и поношенные, но еще здоровые меховые туфли для ходьбы в помещении. На гвозде, необыкновенно длинном, квадратного гранения (такие гвозди Иван видел впервые), висело свежее полотенце. Обои на стенах были обтерты сырой тряпкой и еще кое-где хранили непросохшие пятна влаги, а пол, тоже вымытый и еще не просохший, наполнял комнату бодрящим запахом свежести.