- Это кто такое, славяне? - настороженно спросил Кашин.
- Мы, русские, - сказал учитель.
- А почему же - славяне? - строго осведомился Кашин.
Учитель виновато объяснил:
- Племя наше так называется.
Сожалительно покачивая головой, Кашин сказал тоном осуждения:
- Неправильно говоришь, Досифей, даже - смешно. Это о скоте говорится - племя, а про крестьян - нехорошо так говорить! Эх, брат…
- Вот он чему ребят учит, - грустно сказал Ковалев.
Сухо покашливая, держа себя рукой за горло, учитель заговорил огорченно:
- Вы не знаете, Данило Петрович! Люди все на племена делятся: мордва, например, немцы, англичане.
- Мы тебе не мордва, - напомнил Ковалев, пустив на учителя длинную струю дыма, а Кашин добродушно засмеялся:
- Чудак ты, Досифей! Ну, пускай там немцы, англичане делятся, как хотят, они все одинаковы, это, может, обидно им. А мы - православный народ, христиане, мы не мордва, не немцы… Смешной ты, ей-богу…
- А вот, Данило Петрович, говорится "племянник", - не уступал учитель, но Кашин твердо ответил ему:
- Не-ет, Досифей, я учитель - погуще тебя, посильнее буду. Молодой ты очень. Учитель - ходовой человек, бывалый, тогда он - учитель. А ты - где бывал? То-то…
Досифей хотел сказать еще что-то, но Кашин, махнув на него рукой, сказал:
- Посиди, помолчи!
Девки пели другую песню, скучнее, заунывней.
Вот мой гроб обит клазетом,
Золотою бахромой,
И буду я лежать при этом
Навеки мертвый и немой.Ах, скорее хороните:
Неподвижный труп - готов!
И на грудь мне положите
Полевых букет цветов.
- Насчет недоимщиков ты ловко сообразил, - сказал староста и смачно, с дымом, плюнул на землю.
- Уж я не ошибусь, - откликнулся Кашин, прислушиваясь к песне.
- Всё про смерть поют, - как-то вопросительно отметил учитель. Кашин немедленно подхватил его слова:
- А что? Им не завтра помирать. Им до смерти, как до Америки, - далеко! Ты про Америку - чего знаешь? Слыхал ты, там построили мост над морем, висит мост на воздухе и - ничего, висит!
- Это мост через реку Гудзон, - поправил учитель.
Кашин даже привстал, удивленно моргая, вытаращив круглые глаза.
- Ну и врешь, - сказал он. - Ты же карту не видал, Досифей. Эх ты, брат! Ведь Америка-то остров, а - откуда же на острове река? На островах рек не бывает. Эх, Досифей, о смерти думаешь, а пустяки говоришь.
- Я о смерти не думаю, - слабо откликнулся учитель.
- И тоже врешь. Должен думать, не думал бы, так не говорил. Нет, чего же? Твоя жизнь - решенная. Против чахотки средства нет. От нее не спрячешься, она прямо ведет на погост, в могилу, и - боле никаких! Брось спорить, меня не переспоришь. Айда к девкам, я с ними петь буду, я их зимой многим новым песням научил. Айда!
Коренастый, тяжелый, но ловкий, он легко поднялся на ноги и пошел, вскрикивая:
- Девки-и! А вот он я - иду!
Ковалев тоже встал, почесал спину об угол избы и скрылся к себе во двор. Слободской, поглядев вослед Кашину, направился за старостой, и учитель слышал, как он во дворе спросил:
- Обманет нас Данило-то?
Ответ Ковалева прозвучал невнятно. Учитель пошаркал по земле подошвой сапога, пощупал пальцами свой серый нос, поковырял указательным в левом глазу, посмотрел на палец, вытер его о пальто на груди, с минуту постоял, оглядываясь вокруг, как бы решая: куда идти? И пошел к пожарному сараю, а встречу ему уже весело струился звонкий тенорок Кашина:
Гляжу я, гляжу я на черную шаль,
И душу терзает обида и печаль, - и-эх!
Девки яростно и дружно подхватили:
Когда я мальчишка молоденький был,
Одну я девчоночку отчаянно любил!
Эх, дуй, раздувай, разыгрывай давай,
Парень девчонку отчаянно любил.
Кашин стоял перед девицами, взмахивая руками, точно крыльями, и, сгибая ноги в коленях, подпрыгивая, подбрасывал в такт веселой песни широкое тело свое от земли.
Краснуха считалась деревней зажиточной, но из тридцати семи дворов девятнадцать закоренели в недоимках, а пять хозяйств из девятнадцати были совсем разорены. Один из мужиков удавился после того, как описали и продали за недоимки его имущество, другого изуродовала грыжа, третьего разбил паралич, четвертый, Асаф Конев, человек грамотный и очень неприятный богачам деревни своим умом, ушел из деревни, бросив жену с пятеркой детей, и второй год пропадал без вести. Эти многодетные четыре семьи нищенствовали, "ходили по миру" и так надоели Краснухе, что милостыню им подавали редко и только те сердобольные бабы, которые жили тоже на очереди идти по миру "в кусочки". Татьяна Конева никогда уже не просила милостыни в своей деревне, а зимою и летом уходила далеко, добиралась даже до губернского города, за сто тринадцать верст. После одного из таких путешествий она вернулась без грудного ребенка и сказала, что помер; соперницы ее пустили слух, что Татьяна нарочно заморозила дитя. В общем, нищие Краснухи жили не так уж плохо, легче и сытнее многих бедных семей, которые, работая "исполу" с богачами или батрача на них, жили трудно, голодно и озлобленно.
- Вредный народ, - говорил о них Кашин. Староста тяжко вздыхал:
- Великая обуза мне они.
А Слободской мрачно удивлялся:
- Отчего бы не выселять горлопанов этих на пустые места? В Сибирь бы куда-нибудь.
- В Америку продавать, - весело мечтал Кашин. - В Америке людей не хватает, неграми пользуются, такой народ есть негры, в черной шерсти все, вроде медведей.
Первым богачом и умником Краснухи числился Ермолай Солдатов, старик высокого роста, в шапке седых курчавых волос, с такой же курчавой густейшей бородой, с большим красным носом и круглыми, как у птицы, серыми глазами без улыбки. Он держался в стороне от всех, на мирских сходках бывал редко, но накануне схода почти всегда беседовал со старостой, и Ковалев, слушая его спокойные советы, особенно усердно растирал неряшливую бороду свою ладонью по щекам. Почти каждый год к Солдатову приезжал старший сын, матрос Балтийского флота, служивший второй срок, лысый, усатый и до того жадный на девок, что парни Краснухи следили за ним, как за подозреваемым в конокрадстве, но он подпаивал их и все-таки успел заразить одну "дурной болезнью". Изба у Солдатова в пять окон, двор покрыт тесом. С ним жил второй сын, Михаил, женатый на дочери волостного старшины, рыжий красавец, с наглым лицом и барской медленной походочкой, руки в карманах, кудрявая голова гордо вскинута, мужик грамотный и насмешливый, отец троих детей. Каждый праздник он, сидя за кучера, возил старика за восемь верст в монастырь к обедне; в хорошую погоду Солдатов сам заботливо усаживал в бричку старшего внучонка Евсейку, краснощекого паренька лет семи.
Отца и сына Солдатовых уважали, боялись, но редкие их советы и мысли ценили очень высоко. Отец Слободского, восьмидесятилетний злой старикан, - зимою бродяга по монастырям, летом пчеловод и рыбак, - ставил Солдатовых в пример всем людям:
- Учитесь: живет мужик, как помещик. Настоящее его благородие.
Однажды, после схода, когда раздраженный Федот Слободской высказал свое заветное желание выслать недоимщиков "в пустые места", старик Солдатов спросил:
- Ну, выселишь, а кто на тебя работать будет?
Слободской, нахмурясь, не ответил, а Кашин живо вскричал:
- Было бы корыто - свиньи будут, было бы болото - черти найдутся.
- Зря орешь, Кашин, - возразил Солдатов, строго глядя на Данила сверху вниз. - Надо понимать дело-то! Когда работник свой, деревенский, это - одно, когда он со стороны - другое. Своего всегда вразумить можно, он у тебя под рукой, у него тут избенка, семья. А сторонний - схватил да ушел, ищи его! Понимать, говорю, надо: бог бедного богатому в помощь дал; стало быть, умей взять с него пользу.
Кашин, несколько сконфуженный, сказал:
- Орут они много.
- Крик спать мешает, крик делу не мешает, - ответил Солдатов и важно пошел прочь, меряя падогом землю.
Кашин, глядя ему вслед, вздохнул:
- Премудро сказал, старый черт!
- Да-а, разума накопил он и себе и сыну, - подтвердил Ковалев.
- И духу святому, - добавил Кашин.
Дня через два после беседы Кашина с учителем староста пошел по избам недоимщиков. Сначала он зашел на пустой двор Васьки Локтева, самого зубастого и опасного. Локтев сидел на ступени полуразвалившегося крыльца, выстругивая ножом топорище из березового кругляша. Мужик высокий, костлявый, с головой в форме дыни, остриженной, как у солдата, с полуседой черной бородой, настолько густой, что черные клочья в ней были похожи на комья смолы.
- Здоров, Василий!
- Садись, гость будешь, - ответил Локтев, не взглянув на старосту.
- Не ласково встречаешь, - отметил Ковалев и получил в ответ:
- Я не девка, тебе не любовница.
Староста сунул ладони под мышки себе, помолчал и осведомился:
- Как у тебя с недоимками?
- Об этом весной не говорят. Осенью приходи, к тому времени разбогатею, все заплачу, даже прибавлю пятачок.
- Ты не шути! Гляди, имущество опишем.
- Это дело нетрудное - имущество мое описать.
Говорил Локтев глухим басом, равнодушно и, согнувшись, строгая на колене березовый кругляш, не смотрел на Ковалева.
- Продавать быка-то? - спросил староста.
- Валяйте. Даю за быка два четвертака с рассрочкой платежа на год.
- Как думаешь, какую цену брать за него?
- Бери, сколько дадут, меньше не надо.
- Все дуришь ты, Василий, - вздохнув, сказал Ковалев.
- В дураках живу.