Они уехали из Лунина на катере "Кооператор", принадлежавшем Пошехонскому райпотребсоюзу и развозившем вдоль морского побережья разные нескоропортящиеся товары. Провожали их все Королевы и мальчишка-гвоздь Жаров Леша. Холмин считал, что об той своей поездке он никому не сможет толком рассказать - кроме Николая Илиодоровича, но в Москве ему все равно пришлось рассказывать о Пошехонье, и многие из слушавших говорили, что надо непременно съездить туда, пока еще нет бетонки, а то потом будет уже не так интересно.
Тонькин муж
Бывает, что дом уже и не назовешь домом - до того он обветшал и просит: скорее бы конец. Тут и появляется для такого жилья новое название - строение. Ему на слом идти, а заделался вдруг строением. Как правило, по соседству доживают ещё несколько таких же строений-долгожителей да в придачу не старый годами, но вовсе сгнивший барак. Пока по их душу не пришел бульдозер, всем светит у ворот общий адресный фонарь и на всех общий захламленный двор. Тем и страшны старые дворы, ждущие сноса, что там людей ничем не удивишь сверх меры - столько всего перевидано. В стены строений въелись несчастья всех сортов - насквозь пропитаны ими. Когда бульдозер наконец заявится и раскатает всё по бревнышкам - тут без костра не обойтись, как бы ни строжились пожарники. Боже упаси мусор этот грузить на самосвал - дурное по ветру подымать. Только жечь дотла - дерево, обои с дранкой, домашний хлам… Все сжечь на месте, заодно с клопами, а золу с пеплом в землю втрамбовать, пусть земля всё своими соками переест, а после ещё пусть снег на целую зиму погуще забелит - будто не было ничего и никогда на этом ровном месте.
Но бульдозер ещё когда придет, а жить как-то надо. Если не очень о себе воображаешь, не заносишься, то и легче, - Тоня так рассуждала.
Тоня работает на кабельном заводе оплётчицей. Андреев приехал к ним в город из Средней Азии и поступил мастером в волочильный цех, но ему там не поглянулось, и теперь он в СМУ работает по сантехнике.
В общем дворе объявился новый человек. Неделю ходит, другую - никуда не девается - значит, теперь здесь живет. Кто такой? Говорят, Тонькин муж. Здравствуйте - до свидания, у неё другой был, ростом покороче… Тю!.. Того уже давно и след простыл. Нового завела.
Всех, с кем была в дружбе, Тоня как-то в субботу позвала в гости: свадьба не свадьба, а так - знакомство с новым человеком. Тоня с Андреевым сидела во главе стола, соседи деликатно желали этому дому всяческого благополучия. Тоня цвела от счастья, а Андреев держался нелюдимо - весь черный как грач, глаза с желтинкой, сразу видно - характер тяжелый.
На следующую субботу гулянку собирали Тонькины соседи и высчитывали, кого звать, кого нет.
- Тоньку непременно. И этого с ней… как его… Тонькиного, значит, мужа…
Но Андреев к соседям в гости не пошел. И после, на другие приглашения, то придет с Тоней, то её одну отправит. Во дворе поняли: с этого мужика где сядешь, там и слезешь, не постоянный человек, не надежный. Так Андреев и остался для всех не сосед, а Тонькин муж, только и всего.
Тоня признавалась женщинам: о загсе и разговора не было с самого начала, какие уж могут быть разговоры о загсе, если у неё, у Тони, сын имеется, Валерка, всем известный. Эту её женскую в себе неуверенность Андреев принял как положенное. Тоню он заметил у проходной с первых дней, как поступил на завод. Она ему приглянулась, и он все про её жизнь у людей выспросил, а уж тогда приступил к знакомству. Ну конечно, Тоня девочку из себя не строила, знала, чего он добивается, а в нём, кроме влечения к ней, жила удобная мысль: когда надоест, тогда и брошу, никто слова не скажет.
С Тоней Андрееву жилось нехлопотно. Из всех прежних житейских неудач она вынесла непамятливость на обиды. А насчет Валерки своего изо всех сил старалась, чтобы мальчишка Андрееву не мешал. Тонькиному сыну шел уже девятый год, уродился он не в мать: лопоухий, с желтыми совиными глазами. Подойдет к мальчишкам, играющим за сараями в подкидного, уставится на них и дождется, что проигравший сорвет всю злость на нем: "Ну, чего уставился? Давно по шее не получал?"
Андреева тоже раздражал пристальный взгляд немигающих желтых глаз. И раздражала неряшливость мальчишки. Пахло от Тонькиного сына и кислым чем-то, и псиной, даже если он не со двора прибегал, во всем стареньком, а из школы возвращался, в новом форменном костюме с белым воротником… Конечно, тут все дело было в школьном именно сукне, но откуда Андрееву про то знать? Школьное рыхлое сукно голубиного цвета будто специально изобретено как собиратель запахов - чем дурней запах, тем крепче его всосет школьная форма.
Валерка держался с Андреевым настороженно. Не звал ни папой, ни дядей Петей, ни по имени-отчеству. Ломал свою лопоухую башку закоренелого троечника и находил, из чего сложить неопределенные обращения: "Мама велела звать к обеду…" или "Чего во дворе сказать? Там спрашивают четвертого в домино…"
Андреев имел привычку по вечерам мастерить - для отдыха и спокойствия души. Тоня уже знала, что после ужина её дело скоренько прибрать и насухо вытереть застланный клеенкой стол. Андреев для своих занятий и абажур особо переоборудовал - чтобы спускать и поднимать. Напевая себе под нос старинные песни, перенятые от своего бати, ивановского мастерового, Андреев разбирал и собирал радиоприемник, налаживал старому охрипшему будильнику нежный малиновый звон, выгибал из проволоки затейливый колпак для настольной лампы… Весь уходил в своё заделье и вдруг слышал за спиной Валеркино хрюканье, - от мокрого звука Андреева всего передергивало, будто за шиворот скользнуло мерзкое насекомое.
Оглядывался он не через плечо, а вниз и вкось - на пол.
- Опять ноги мокрые! - говорил Андреев, обнаружив на полу Валеркины сапоги. - Мать за тобой вытирать не успевает. Тоня, ты погляди, как он наследил! Нет, нет, ты за ним не подтирай, не приучай! Сам подотрет - другой раз аккуратней будет!..
Если Валерка успел переобуться из сапог в домашние тапочки, если и штаны оказывались в порядке, Андреев переводил внимание выше, обнаруживал чернила на рубашке, дыру на месте пуговицы, заеды на губах, взбухший от зелени нос - и хоть за что, а выговаривал непременно:
- Я тебе добра желаю. Я, конечно, для тебя чужой человек, но я старше, и ты обязан уважать мои требования…
Тоня во всех случаях держала сторону Андреева, после его выговоров доругивала и дошлепывала Валерку в уголке за шифоньером, где была Валеркина постель. А спровадив сына с глаз, суетилась, переставляла посуду, хваталась за утюг, за шитье - чувствовала, что подходит ссора и с нею. Из-за любого пустяка: подкладка на пиджаке отпоролась, не там лежит паяльник, пепельница вытряхнута, но не вымыта… Ссорился Тонькин муж вежливо, не повышая голоса. И мог потом несколько дней не разговаривать с нею, молча принимать из её рук тарелку с супом, чистое полотенце. Она всё сносила терпеливо, не догадываясь, что как раз это её смирение Андреева и растравляет, наводит на обидную мысль, что до него тут, видно, проживал фрукт каких поискать.
Чтобы нервы зря не трепать, Андреев заново возбуждал в себе уверенность: когда захочу - тогда и уйду. При такой уверенности ему и Валерка виделся в лучшем свете: можно, конечно, и без ребенка женщину найти, но без ребенка - каждый знает - женщина требовательней, к такой попадешь - не вывернешься, а от Тоньки хоть завтра уходи.
После ссор в доме на несколько дней устанавливалась легкая, как бы вагонная жизнь, никто никого не обижал, все спешили оказать друг другу знаки внимания, чтобы скрасить неудобства общего купе и прочие тяготы путешествия, которое не может же быть бесконечным: вот остановится поезд и кто-то сойдет, а то и все сойдут, распрощаются на перроне.
В один из таких легких дорожных дней Андреев и Тоня поехали по грибы и взяли с собой Валерку. Андреев после каменной и песочной Средней Азии радовался всему: ручью на темном дне оврага, шороху листьев, кротиным норам, И грибные приметы он не забыл. Весь день грибы так и шли ему в руки, а Валерка щенячьим визгом приветствовал каждый найденный Андреевым белый и вел азартный счет: пятьдесят первый, пятьдесят второй… Пятьдесят пятым в общей корзине оказался преогромный белый - Валеркина собственная добыча. Думали, что великан окажется червивым, Андреев небрежно рассек посередке почернелую ножищу, а гриб был внутри и крепок и чист. Валерка ликовал. И тут Андреев набрел на орешник - высоко под зеленой крышей провисли от тяжести спелые, пачками сросшиеся орехи. Андреев позвал Валерку, посадил на плечо, и мальчишка ловко рвал и клал за пазуху орехи, а на земле вытянул рубашку из-под ремня и ссыпал орехи в общую корзину.
Когда они вышли на шоссе, там стояла с раскрытым капотом бежевая "Победа". Двое мужчин воткнулись головами в мотор - чего-то у них сломалось в дороге, а разобраться никак не могут. Третий пассажир, видно, уже отчаялся и лег в сторонке под березой.
- Ты бы им помог, - сказала Андрееву Тоня.
- Сами пускай повозятся! - отмахнулся он, но под хорошее настроение у него руки зачесались покопаться в технике, и он небрежным вопросом задел горе-механиков с "Победы". - А у вас ещё одного мотора в багажнике, что ли, нет?
- Проходи, не задерживайся! - вынырнул один из торчавших в машине с головой.
А другой каким-то нюхом угадал в Андрееве понимающего человека, подкатился почтительно:
- Бьёмся без толку полчаса. С зажиганием что-то не ладится. Может быть, взглянете глазом, так сказать, специалиста…