Но его она не вызвала, отвечать пошел Скворцов. Вернувшись за парту, Толян отодвинулся демонстративно от Володьки, беспокойно скреб каблуками.
- Скворцов, в чём дело? - спросила Елена Григорьевна.
- Мне отсюда ничего не видно. Разрешите пересесть поближе к доске.
- С каких это пор у тебя испортилось зрение? - Елена Григорьевна не поверила Скворцову. - Хорошо, пересядь на первую парту. И скажи матери, чтобы поехала с тобой в районную поликлинику. Проверишь зрение у глазного врача и покажешь мне справку.
Класс хихикнул. Володька встал, чтобы выпустить Толяна. Тот собрал все книжки-тетрадки, обошел Володьку, как зачумленного, и плюхнулся за первую парту.
Володька не спеша плёлся домой и прикидывал, о чём говорить матери, о чём не говорить. Про драку с Толяном надо или нет? Мать отсортировывала Володькины новости и пересказывала отцу. Врать в глаза отцу Володька ни за что бы не осмелился. Отец беспощадно, двумя-тремя вопросами, загонял его в угол.
Навстречу Володьке летела, как ракета, Фрося-счетоводка. Увидела его и раскричалась на всю улицу.
- Что же это у вас там делается? Форменное издевательство над детьми! Моя Люська приходит и ревет. Я к ней, а она слова сказать не может, заику из девчонки сделали! Танька Осипова дурой обозвала и по-всякому! При тебе было?
- Нет, - сказал Володька, - я ничего не видал.
- Ладно! Я сейчас сама разберусь! - Фрося пригрозила кулаком в сторонку школы. - Кто Осипову на мою дочь натравил? Им свиней пасти, а не детей воспитывать! Я поставлю вопрос со всей принципиальностью. Можно ли таким личностям доверять наших детей? Писаку-то уже погнали за клевету! - Фрося разорялась не перед Володькой, во всех ближних домах пооткрывались окна, бабки на скамейках у калиток сдвинули платочки и приставили ладошки к ушам. - Я сама слышала! При мне председателю звонили из района. Выгнали без никаких! Пятно на всем преподавательском коллективе. Я им сейчас разъясню. Надо ещё кое на кого дисциплину навести! - Фрося вгорячах помчалась дальше, оповещая всех встречных, что писака уже получил по заслугам, вылетел с работы как миленький.
Подходя к дому, Володька увидел хвост пыли от проехавшей только что машины. Ему показалось, что она тронулась от их ворот. Подошел ближе и услышал, как гремит притвор, вставляемый в железные скобы. Володька толкнул калитку, и первое, что бросилось в глаза, - два тугих мешка у сарайки.
- Володечка? - из сарайки выглянула мать.
- Мам, откуда? - он показал на мешки.
- Привезли. Ты проходи в дом. Сейчас приберусь и дам тебе поесть.
Володька прошел к себе в боковушку, положил портфель на письменный стол. Руки у него дрожали, словно от испуга. Окно боковушки выходило во двор. Мать взяла мешок за два утла и потащила в сарайку. Вышла за другим. Мешки тяжелые, с комбикормом. Но мать не позвала Володьку на подмогу, отослала в дом. И он сам не напрашивался помочь. Так что руки у него не грязные, за ворованное не хватались. Ошибся Толян. Но руки-то всё равно трясутся.
Он сел на кровать, расшнуровал и сбросил кеды, стащил с себя школьную форму, повесил на плечиках в шкаф. Всё проделывал автоматически. Надел тренировочный костюм, домашние тапочки. Сел за стол, поглядел в окно. Мешков у сарайки нет. А может, их и не было? Нет, были. И не первый раз он видит такие мешки у себя во дворе. И не маленький - знает, что привозят Пинчукам в казенной упаковке. Он много чего у себя в доме давно уже видит и знает. Телочку увели, а вместо неё объявилась черно-белая Зорька. Мать радуется - ведерница! Откуда вдруг взялась?
- Садись за стол! - услышал он из кухни.
- Не хочется. Я потом. Я в школе поел.
В голове тупо колотилось: "Что же это выходит? Факты не подтвердились? Всё правильно - и точка?"
Утром Василий Степанович торопливо вышел из калитки, - как обычно, в плохоньком костюме, но в белейшей сорочке с галстуком.
"Зачем он идет в школу? - затосковал Володька. - Ведь его уволили. Вся деревня знает: выгнали, дали по шее… А он идёт!"
Володьке не хотелось вышагивать за уволенным учителем по пятам и не хотелось перегонять. Он нырнул в проулок и быстро побежал огородами, уже голыми, только кое-где торчали посиневшие кочаны капусты.
"А может быть, он не знает? Его никто не предупредил".
Володька свернул и чужим огородом проскочил на улицу. Где учитель? Да вон, идёт деловой походкой. Володька его намного обогнал, есть время приготовиться. Голова у него шла кругом, будто он стоял над глубиной на вышке: "Прыгай, Пинчук! Чего боишься?"
Он весь собрался и кинулся навстречу учителю:
- Здрасьте, Василь Степаныч!
- Доброе утро, Володя, - уважительно приветствовал учитель. Володька увидел по его лицу, что Василию Степановичу уже всё известно. - Погода сегодня прекрасная! - бодро сообщил Василий Степанович. - Не правда, ли? А ведь уже октябрь. Осень.
- Ага, - сказал Володька. - Тепло. Солнышко.
Через полмесяца Алексей Скворцов и Василий Степанович возвращались на мотоцикле из райцентра.
- Я же вам говорил, что разберутся! - возбужденно кричал Алексей. - Говорил, что до райкома дойдем! Не послушают в райкоме - дойдем до обкома. Говорил?
- Говорил! - кричал в ответ учитель, сидя позади Алексея.
- Вот и разобрались! Теперь, Василь Степаныч, крышка всей теплой компании!
По деревне Алексей Скворцов поехал медленно, тормозил почти у каждого дома.
- Восстановили с уплатой за вынужденный прогул, - веско выкладывал Алексей. - Так что полный порядок. Все факты оказались правильными. Материалы переданы в соответствующие инстанции. Районо приносит извинения.
- Поздравляем, - говорили люди Василию Степановичу.
- Да хватит тебе! - бубнил он на ухо Алексею, ерзая от смущения на подушке багажника. - Неудобно. Видят мои ученики.
Доехали до школы. Василий Степанович слез, с удовольствием распрямил ноги, поблагодарил Алексея и пошел докладываться директору с завучем - они жили в двухквартирном доме, стоявшем в школьном саду.
Он предвкушал, как сейчас скромно и с достоинством сообщит о своей победе: "Да, товарищи. В споре между истиной и ложью, как сказал один мудрец, всегда сначала одерживает верх ложь, но затем… Коллеги, к чему извинения! Всё завершилось наилучшим образом. Всё правильно. Факты полностью подтвердились, как и следовало ожидать. - Факты упрямая вещь, - говорил Георг Вильгельм Фридрих Гегель. Я с ним целиком согласен…"
Но отчего-то не было на душе покоя.
Василий Степанович шел к школе аллеей березовых саженцев. Тонкие стволы отливали коричнево-сизо. Ещё не скоро они засверкают белизной, как настоящие березы. И слабы пока - ствол вбирается в кулак. Как просто сломать саженец, но дай срок набраться сил от земли и солнца - тонкий хлыстик станет могучим, прекрасным деревом.
Он думал про завтрашнее утро. Поздоровается ли с ним завтра по дороге в школу Володька Пинчук?
Там, за морем, деревня…
Мальчик оказался молчаливым, за первые полчаса пути не проронил ни слова. Холмин тоже молчал. В этот ранний и серый, первый дорожный час он заставлял себя быть внимательней за рулем.
Он всматривался напряженно в осеннюю дождевую мглу подмосковного шоссе, но всё же замечал все движения своего спутника, осваивавшегося в машине, - как он с любопытством трогает кожу сиденья, блестящие рукоятки. Один раз он даже попробовал, прослушиваются ли изнутри движения "дворника", сгоняющего со стекла мелкие дождевые оспины, - Холмин перехватил взглядом эту детскую попытку и смущенно отвернулся.
Впереди показался знакомый Холмину поворот направо. Проезжая мимо, Холмин подумал о Саше:
"Ты-то уж наверняка сможешь здесь работать! С твоей-то головой… Интересно, ты сам понимаешь или нет, какая у тебя голова?.."
Это был наивный риторический вопрос отходящего поколения. Молодые знали всё, они имели право на поиск и были готовы занять ключевые позиции. Небольшая задержка оставалась за тем, какие позиции считать ключевыми.
Холмин потянулся вправо и достал из автомобильного ящичка пачку "Явы".
- Саша, вы курите?
- Нет, не приучился.
Быстрая застенчивая улыбка. Северные светлые глаза и очень чистая, нежная кожа… Как это бывает у талантливых юношей, спутник Холмина выглядел моложе своих девятнадцати лет. Но под глазами и на впалых висках легли желтоватые тени усталости… Николай Илиодорович держал Сашу при себе всё лето. За лето Саша Королев прошел весь третий курс и будет в этом году учиться на четвертом. Профессор обрадовался, когда Холмин неожиданно объявил вчера, что поедет вместе с Сашей, если кафедра согласится дать отпуск на одну неделю. Разумеется, кафедра тут же отпустила Холмина. Николай Илиодорович - как старая мнительная нянька - тревожился, не стряслось бы чего по дороге домой с его любимцем, с Сашей. А внезапное решение Холмина о поездке в Пошехонье на осеннюю охоту никого не удивило. Это был типичный холминский неожиданный выверт - затребовать в начале учебных занятий недельку отпуска за свой счет и махнуть куда глаза глядят. Стоит только приучить других к своим неожиданностям - и тебе дозволят. За время долгой работы с Николаем Илиодоровичем, за всё время их взаимной и прочной привязанности Холмину разрешались всяческие неожиданности, но лишь сам он знал, как в последние годы всё труднее даются ему собственные безрассудства. Холмин уже не срывался сломя голову, а усилием воли заставлял себя срываться - боялся заурядности.