Выйдя из подвала в коридор первого этажа и миновав несколько поворотов, молодые люди увидели широкие, массивные двери и над ними красное полотнище. Четкими прямыми буквами было выведено:
"Защита Отечества есть священный долг каждого гражданина СССР".
- Комната Осоавиахима, - сказал Ремизов.
В Большой технической аудитории высокий, сухопарый, с орлиным носом профессор - декан факультета Трунов - беседовал с теми, кто попал в "первую очередь", то есть пришел с утра.
Впрочем, это собрание трудно было назвать беседой. Трунов говорил один, и, глядя на него, можно было подумать, что он читал любимую поэму, - так вдохновенно и выразительно лилась его речь.
Здесь же сидел директор института. Полный, с мощными плечами и квадратной лысой головой, он оказался совсем не сердитым, как предполагала Женя. Наоборот, он так благожелательно смотрел в зал и с такой готовностью отвечал Трунову, подтверждая то или иное положение, что становилось ясно: директор - прекрасный человек, он желает, чтобы все сидящие перед ним юноши и девушки непременно выдержали приемные испытания и поступили в технологический институт.
Выйдя из аудитории в коридор, Надя и Женя спрятались за огромным фикусом.
- Поступаем сюда! - решительно сказала Надя. - И рассуждать нечего! Ты слышала? Половина института - девушки. А мы что, хуже других?
- Я бы в педагогический, - вздохнула Женя. - Засыплюсь я здесь. Тут одна математика с ума сведет.
- Начинается! Ты же очень способная… только ленивая, не обижайся! Если бы занималась систематически…
- Боюсь.
- Ну, в конце концов это дело твое. А я решила быть механиком - и буду. Понятно?
Надя даже отвернулась.
- Ну и прекрасно! А я пойду в педагогический.
- Женя!.. - начала опять Надя, берясь за розовый пушистый шарик на кофточке подруги. - Признайся: ведь тебе хочется поступать сюда?. Хочется?
- Я не выдержу, сказала тебе.
- А я говорю: выдержишь! Что ты говорила перед экзаменами в школе? То же - "не выдержу, не выдержу"! А как пошла, как пошла, ни одной "удочки".
Так они стояли еще долго. Наконец Женя сдалась.
- Ну, хорошо! Попытаем счастья!
- Ой, милая, хорошая! - Надя порывисто обняла ее и чмокнула в щеку. - Давно бы так!
- Только готовиться вместе.
- Конечно!
- Если засыплюсь, ты отвечаешь.
- Согласна! На все согласна!
Направляясь к выходу, они увидели в конце коридора человека, который встречал их у входа. Он шел, окруженный молодежью, и что-то рассказывал. На прежнем месте - на верхней ступеньке, только ближе к зеркалу, - стоял Федор Купреев.
- Ну, прощайте! - подошла к нему Женя.
- До свиданья, - поправил ее Купреев и крепко пожал руку. - Как решили?
- Поступать! - твердо ответила Женя. - Что мы, хуже других? Нисколько! Мы "чудесная публика", сказал товарищ Ремизов. - И, обращаясь к Купрееву, спросила: - Скажите, кто этот человек?
- Который? - Федор оглянулся.
- А вон с шевелюрой… девушек повел…
- Это наш секретарь парткома, - пояснил Купреев, - Александр Яковлевич Ванин.
Женя задумчиво посмотрела на подругу.
- Ну, пойдем, Надя… До свиданья, товарищ…
- Купреев, - подсказал Федор.
- Товарищ Купреев… простите. Через месяц ждите нас!
- Желаю успеха!
- Спасибо! - Женя, тряхнув косичками, прошла мимо зеркала и, взяв Надю под руку, быстро увлекла ее вниз, резво стуча каблуками по мраморным ступенькам.
Заняв свое прежнее место у зеркала, Федор продолжал встречать гостей. Он не терял надежды, что и Марина, жена, придет: вчера она обещала. Был третий час. Нет, наверное, Марины уже не дождаться, видимо, сынишку не на кого оставить: воскресенье, мать на рынке.
Впрочем, Марина могла бы прийти в институт с мальчиком. Это было бы даже лучше. Но… ведь так трудно догадаться, что Федору приятно увидеть ее здесь с сыном. Последнее время она делает все вопреки его желаниям. Федор был уверен, она сама не догадывается о том, что было горько сознавать: с некоторых пор их жизнь стала походить на простое соседство. Это ощущение особенно усилилось после того, как он решил подготовить ее в институт. Марина встретила его намерение равнодушно, хотя и пыталась - очень неловко - скрыть это. А Федор все видел! Он не мог понять, откуда это равнодушие, и пристально вглядывался в Марину. Но очень трудно понять ее, скрытную!
Думы о жене были невеселые, и Федор пытался подавить их. Новичкам, беседовавшим с ним, он казался настроенным спокойно и по-праздничному торжественно.
Добро пожаловать!
Но на душе было далеко не празднично. Он пытался отвлечься. Вспомнил девушек, которые только что ушли, и усмехнулся иронически. Та, что поменьше, - Струнникова, кажется, ее фамилия, - наверное, ошиблась институтом. Ее никак нельзя было, даже через пять лет, представить инженером.
Поджидая гостей, Федор медленно прохаживался по коридору. Перед Большой технической аудиторией Александр Яковлевич Ванин беседовал с Молодежью.
"Интересно, как он поведет дела парткома, - думал Федор о Ванине, - сумеет ли быть настоящим руководителем? Уж очень он мягкий и застенчивый… А тут надо человека сильного, волевого".
Партийная организация института, в которой Федор был новичком, по-видимому, хорошо знала Ванина. На перевыборном собрании, проходившем незадолго до летних каникул, его кандидатуру поддерживали многие. Александра Яковлевича очень смущали похвалы: невысокого роста, худощавый, он торопливо поглаживал затылок, путал шевелюру и зачем-то оглядывался назад.
Ванин имел ученую степень кандидата наук, работал на кафедре сопротивления материалов. Как лектор он Федору нравился.
На заседании парткома Ванин сказал, что рецептов работы не знает и будет работать так, как ему подскажет совесть. Если товарищи заметят, что он ошибается, пусть поправляют, не стесняясь.
- Критика - очень хорошее, хотя и сердитое дело, - улыбнулся он.
Разумеется, Федор пока не мог судить о Ванине как о секретаре парткома. Было похоже, что Ванин к чему-то прислушивается, приглядывается или не знает, с чего начать. Он аккуратно стал появляться на лекциях своих коллег - вместе с директором, а чаще один, - придет раньше всех, сядет в уголок на "галерке" и, приложив ладонь к уху, слушает…
…Стоя на нижней ступеньке, перед дверью, Ванин прощался с девушками:
- Чтоб завтра же подали заявление! Кто это вас так напугал? Потрудитесь посерьезней - и будете в институте! До свиданья, до свиданья!
Увидев Федора, Ванин пошел навстречу.
- Ну, Федя, через месяц будем встречать новое пополнение. Первый курс - самый беспокойный, и нам с вами придется поработать! - Помолчал, разглядывая Федора довольными глазами, и вдруг спросил: - А жена?
- Что жена? - Легкая тень досады мелькнула на лице Федора и пропала.
- Почему я ее не видел?
- Она была раньше.
- Подала заявление?
- Да.
- Хорошо! Значит, теперь будете вместе?
- Да, теперь будем вместе.
Взяв Федора под руку, идя с ним рядом, Ванин говорил:
- Пойдем в редакцию. Там готовят газету к новому набору. Посмотрим.. А прежде я познакомлю вас с одним письмом - из московского института. В начале года приезжает бригада для проверки итогов соревнования и заключения нового договора. Основное в нем - успешное проведение учебного года и первый курс! Очень важно с самого начала окружить вниманием новый набор. Забежим ко мне, прочтем… А вон и Соловьев, прихватим его…
"Прихватив" Соловьева (того самого, похожего на Байрона, юношу, которого Женя упрекнула в невежливости), они вошли в кабинет Ванина.
Когда Ванин кончил читать, Федор вдруг спросил:
- Подождите, Александр Яковлевич. Кто подписал письмо?
- Секретарь комсомольской организации Стрелецкий.
- Стрелецкий! А инициалы?
- Здесь стоит - А. Стрелецкий.
- Анатолий! - удивленно и обрадованно воскликнул Федор. Быстро встал, опять сел, повернулся к Соловьеву. - Виктор, это Анатолий! Он! Черт возьми! Да ты помнишь Анатолия?
- А-а… - равнодушно протянул Виктор. - Твой соперник…
Федор встал и в волнении прошел к раскрытому окну. Внизу в мягкой вечерней позолоте лежал сад. А дальше, за парком, в синеватой дымке угадывался невидимый отсюда город.
Самым удивительным для Федора была неожиданная связь мысли, что тревожила его, с пришедшими воспоминаниями о детстве, Анатолии - стремительном, гибком, с черными монгольскими глазами и светлой, беззаботной улыбкой, об отце…
И прежде всего - с воспоминаниями об отце.
Глава вторая
- Еще Вольфганг Гёте сказал, что быть человеком - значит быть борцом. Ты знаешь, кто такой Гёте?
- Я не знаю, но я прочту. У тебя есть?
- Есть. Только тебе еще рано. Читай то, что рекомендуют в школе, и то, что я тебе буду давать. Но быть человеком - значит быть борцом, - это ты заруби на носу, потому что ты, надеюсь, хочешь быть человеком, а не тряпкой. И не строй недовольную физиономию, когда я говорю тебе: это делай - это хорошо, хотя и трудно, а этого не делай - это плохо, хотя и легче. А то вон мать обвиняет меня в жестокости к тебе. Я жесток к тебе?
- Я… я не знаю. Мне можно… если я буду вставать в полдевятого?